Страница 15 из 18
Но это, так сказать, предисловие к ликбезу по случаю вашей контузии… А вот что касается игумена Георгия Боголюбова, то он был моим духовным сыном. Я же за него в свое время и поручался при принятии им духовного сана. Удивительный был юноша и великой духовной силой стал обладать уже как монах…
Еще какое-то время он сидел молча, видимо, что-то вспоминая, а потом спросил:
– Может быть, вы мне расскажете, как и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?
– Это случилось в январе 1944 года, когда в одной проруби в день Богоявления вместе искупались…
И Георгий рассказал о встрече и о смерти на его руках монаха-подвижника, о возложенном на него послушании и далее нести крест и имя игумена уже в миру…
– Воистину неисповедимы пути Твои Господи! – только и вымолвил старец.
– Отче, хочу сказать тебе и еще об одной не менее важной возложенной на меня миссии. Недалеко от города на сырой земле лежит великое сокровище, коим мне поручено справедливо распорядиться. А значит, станем восстанавливать монастыри, строить духовные школы, помогать страждущим… Работы, как вы понимаете, край немереный… А потому хочу просить вас и далее следить за порядком богослужений в монастыре, а я же возьму на себя то, что мне понятнее, – работы по строительству и реконструкции…
Старец молча склонил голову, давая понять, что согласен.
– И еще. Раз вы были духовным отцом игумена Георгия, то прошу вашего благословения и молитв уже за меня, грешного… И не сетуйте, если по случайности что-либо не то сделаю… А потому говорите и далее всем о моей контузии…
– Тебя, Георгий, Сам Бог уже благословил. Чтобы жить да с пулей в сердце, такого на моей памяти еще не было. Если что будет нужно, совет какой-то, приходи в любое время или же Фому присылай. Чует мое сердце, что ладный из него монах может получиться, небалованный он.
На том они и расстались.
И потекла монастырская жизнь как по новым рельсам. Появились люди, закипела работа, буквально на глазах стал восстанавливаться монастырь.
К игумену со своими бедами стали приходить люди. И он никому не отказывал. Кому-то дал денег на то, чтобы тот поставил себе новый дом, кому помог купить корову для большой семьи, третьему лошадь и плуг. А одному мужику с помощью братии монастыря помогли сбить новую печь. И потянулись к нему люди со всего района. Кроме того, в монастыре всех кормили. Принимали престарелых и одиноких, калек, вернувшихся с войны. Для них уже ближе к осени построили большой странноприимный дом. И у каждого из них появилась крыша над головой да дело по душе в большом монастырском хозяйстве.
Так же параллельно и своим чередом шла непрестанная монастырская служба.
В середине «бабьего лета» по лесной дороге после поездок по району и посещения хутора «Приют», возвращая в свой монастырь, шли игумен Георгий и Фома. На этот раз юноше достался тяжелый портфель игумена Георгия.
– Батюшка, вы специально в него кирпичей наложили, смирение мое испытываете? – перекладывая портфель с руки на руку, шел и вздыхал юноша.
– Это не кирпичи, Фома! Это золото и драгоценности!
Юноша звонко рассмеялся.
– Я все давно хотел тебя расспросить о твоих родителях, о детстве, о месте, где ты родился…
– Грустная будет история, отче…
– Не сахарный, не растаю…
– Родился я 1926 году в одном из северных уездов Пермской губернии. Отец был церковным старостой, а мама пела на клиросе. Через два года отца вместе с батюшкой арестовали и увезли. Больше мы о них ничего не слышали. А мама? Мама, чтобы спасти меня и старшего брата от голода, вышла замуж за местного участкового милиционера. Прожили они так три года, а потом он встретил приехавшую из города учительницу и стал баловать с ней. Мама ничего ему не говорила и, пользуясь его постоянным отсутствием в доме, воспитывала нас в любви к Богу. Однажды мы не успели убрать наши книжки, и он арестовал маму «за преподавание несовершеннолетним детям религиозных убеждений». Была, оказывается, такая статья… И сам же добился, чтобы маму осудили на два года…
А потом привел в наш дом свою любовницу. А та нас просто выкинула за дверь.
Так начались наши скитания по земле. От деревни до деревни. Братишка имел красивый голос и с лёту запоминал то, что пела мама, а потому в каждой деревне находились добрые люди, которые, лишь заслышав знакомый церковный напев, открывали нам двери своих домов.
Пока из-за одной двери не раздался пьяный выстрел. Похоронив брата в возрасте шести лет, я остался один на всем белом свете.
Еще через шесть лет на товарняке я попал в Иркутск, где меня быстро прибрали к рукам ловкие люди. Так я стал вором-карманником…
– Ты – вор-карманник?
– А разве не похож? – улыбнувшись, спросил Фома и достал из своего кармана пухлый бумажник игумена…
Тут Георгий даже остановился от такой неожиданности.
– Да когда же ты успел? – удивленно спросил он.
– Две минуты назад вы чуть было не споткнулись, напоровшись на корешок… Поди помните? Ну, так он сам ко мне в руки и вывалился…
– Фома! – уже чуть серьезнее сказал Георгий, – знай, что меня можно обмануть только один раз…
– Я вас еще ни разу не обманывал… батюшка, – искренне сказал Фома.
– Верю!
– Хотя вру. Помните, тот разговор про то, как я выпрыгнул в окно.
– Еще не помнить. Не всякий на такое в одних трусах, да еще зимой решится.
– Есть во всей этой истории и мой грех. Мне ведь поначалу и вина того хотелось, и интересно было, чем все это может закончиться. Так что в тот раз я вам не всю правду сказал. Простите меня. И если можно, то считайте это моей исповедью…
– Бог тебя простит, а я так давно уже тебе все простил.
– Простили, а сами не хотите сказать, что лежит в этом портфеле. Да у меня живот скоро развяжется от этой тяжести…
– Давай, Фома, остановимся для начала. Успокоимся. Отдохнем и перекусим.
– Значит, так и не скажете?
– Я же тебе говорю, что там золото и драгоценности…
Тут у Фомы чуть не брызнули слезы.
– И вы мне не верите. Раз я был в банде у Примуса, что же, мне теперь и жить уже нельзя?
– В какой банде, Фома? И кто такой Примус?
И Фома рассказал о человеке, который негласно во время войны заправляет всем городом. О складах с гуманитарной помощью, о его связях с кем-то из высокого начальства области, о притонах, которые тот содержит, и даже о казино, что вот уже три года раз в неделю собирает под своей крышей всех торгашей и аферистов…
– Значит, пока кто-то проливает свою кровь, жертвуя собой за Родину, за веру… Есть люди, кто на этой крови жирует… То, что ты мне сказал Фома, заслуживает внимания. И как офицер в прошлом, как разведчик, я думаю, что мы с тобой сумеем во всем этом разобраться.
– Ну а теперь открывай портфель, там сверху кусок сыра должен лежать, надо и подкрепиться.
Фома открыл.
И увидел… полный, доверху набитый золотыми монетами и драгоценностями портфель игумена.
– Ну что молчишь. Ведь не поверил мне…
А уставший и обомлевший Фома, словно чадо малое, с набрякшими от слез глазами вдруг ткнулся носом в плечо фронтовика, словно ища защиты, да тут же и заснул…
До полной победы еще оставалось полгода. И вот однажды, проходя по незнакомой ему улице, игумен Георгий, благо что был в светском костюме, увидел здание Иркутского цирка…
Вспомнил этот удивительный запах, витающую в воздухе и обволакивающую магию кулис, и… забилось сердце от вспыхнувшей в памяти знакомой мелодии, ударов хлыста, аплодисментов зрительного зала…
И он вошел в кабинет к директору.
– Разрешите?
– Входите, – не отрываясь от бумаг, ответил директор по фамилии Маргомакс, только знайте, что билетов все равно нет. Распоряжением райкома партии все передано…
И замолк, видя улыбку просителя.
– Какая у вас улыбка! Вы случайно не клоун?
– Случайно клоун. Наш курс был выпущен перед самой войной…