Страница 51 из 55
- Не леший я, мил атаман, а, сам видишь, человек есть, - жалобно прошамкал мужик беззубым ртом.
- Больно страшен: смерть ли ходячая, человек ли бродячий! - того и отличить не умею.
- Мрем, как мухи. Это праведно.
- Что так?
- Хлебушко разучились жевать, и каков он есть, бог с ним, забыли. Пятый годок на зубах хлебушка-то не бывало...
- Хлеб! - перебил Филимон. - И без хлеба еды не перегрызть, были бы зубы, а у тебя рот чист и гол, как у младенца.
Мужик заплакал:
- Соли нет...
- Без соли погибель, - согласился Филимон.
- Соли-то, ее, мил атаман, нигде не сыщешь, - стонал мужик. Смерть - и та плоха. Рот гниет, зубы падают и, почернев, умирает человек. Вот и бегаем на солнцепеке - где увидим солончаки, к земле припадем, лижем ее, землю-то, соленые росинки собирая... В зверя, прости господи, обратились, так и живем перебиваемся.
Вздрогнул Филимон, переглянулись ватажники.
- Живете худо.
- Куда плоше... - Мужик вытер слезы желтым кулаком.
- Как очутились в лесах? Аль беглые? Много ль вас? - спросил Филимон.
Мужик, пугливо озираясь, замялся, замолчал.
- Не страшись, мы не царские наушники! - подбодрил его Филимон.
Мужик поднял голову.
- Да ты садись, садись на пенек!
Филимон взял мужика за острые плечи.
Мужик сел. Ватажники окружили его, насторожив уши. Филимон спрашивал:
- Кто же будешь?
- Отшельники мы. За веру страдальцы, боговы мученики.
- А откуда взялись?
- С самой Расеи беглецы.
- То-то, слышу я, голос у тебя расейский, против наших, сибирских, тих и кроток. У наших сибирских голоса ревущи, грубы, не говорят, а в барабан бьют.
- Ну, а как Расея? - интересовались ватажники.
Мужик замотал кудлатой головой:
- Ой, не спрашивайте, милые, и не расспрашивайте! Горько! Горше полыни...
- Отчего ж так?
- Сгинула Русь-матушка! - заохал мужик. - Истощилась земля, обнищала, иссохла в камень. Ждал народ дождя. И вот затмилось ясное солнышко тучей, к не разобрать стало - не то день, не то ночь, сплошная темь. Обрадовался народ, да рано. Упала та черным-черная туча на землю не дождевыми обильными каплями, а червем смрадным...
- Червем?..
- Именно, милые, червем-обжорою. Изничтожил тот проклятый червь все сущее на земле: травы сенные, цветы, злаки хлебные, листья древесные и даже иголки с лиственниц, елок и сосен ободрал.
Мужик передохнул и опять зашамкал:
- Голод косить начал и животину и народ. Кинулся тогда народ в бега на все четыре стороны. От черной смерти спасаясь, иные ударились в убийство и разбой - то грабежники, иные в лесах дремучих укрылись - то шатуны тихие...
Насупились ватажники. Мужик закашлялся, обвел мутными глазами сидящих:
- И пошло по Руси смятение великое и вере церковной шатание, и раскол умножился. Стали к богу обращаться кто как вздумает: кто крест кладет ото лба на грудь, кто до пупа, кто два перста складывает, кто три, а иные чуть не кулаком молятся... С той поры махнули мы на все рукой и пошли по божьему пути.
- А куда ж тот путь ведет? - спросил Филимон.
- К смерти, мил человек, к праведной смерти. Путь един, другого пути человеку не дано.
- Да-а... - протянул Филимон.
- Худ и наг человек, в чем душа трепыхается, - покачал головой один из ватажников.
Мужик устало опустил голову:
- Отощал, милые, смертельно!
- На, пожуй, - дал мужику ватажник затасканную корку хлеба.
Мужик схватил и сунул корку в рот.
- Много ль вас, отшельников?
- Сотни были, да померли. Остались считанные души - не более трех десятков.
- Веди! - скомандовал Филимон.
- Куда? - испуганно заморгал мужик.
- Где жилье ваше, туда и веди!
- Такового не имеем: в ямах живем.
- В ямах?
- Аль не имеете чем дерево срубить? Отчего стали кротами земляными?
- Живем, как бог велит, - с достоинством ответил мужик, - а не так, как самому надобно.
- Веди и кажи, где те ямы!
Мужик неподвижно сидел, потом жалобно простонал:
- То не можно. Оставьте богово богу, не мешайте людям смерть принять... Не тревожьте...
- Артамошка! - крикнул Филимон. - Дай-ка человеку соли.
- Сколь?
- Сколь унесет.
- Не много ли, тятька? Не столь богаты солью.
- Делай! - рассердился Филимон.
Артамошка принес мешок соли и легко сбросил его с плеча под ноги мужику. Мужик впился костлявыми руками в дерюжный мешок и торопливо поволок его в тайгу. Сделал несколько шагов и упал, оглянулся, вновь вцепился в мешок, вновь упал от бессилья. Ватажники вздумали помочь ему, но он зарычал зверем, замахал руками: никого к себе не подпускает. Как муравей, вертелся он около мешка и волок его по земле.
Вскоре из темного леса показались люди. Выглядывая из-за деревьев, они моргали глазами испуганно и дико. Ветер трепал всклокоченные бороды и седые космы, спадающие до плеч. Ватажники звали:
- Эй, лесовики! Вылезайте из нор!
- Вылазь, не бойсь!
Несмело стали выходить из леса люди с желтыми, морщинистыми, измученными лицами. Рваное тряпье да обрывки затасканных звериных шкур едва покрывали серые тела. Главаря искали долго. Отыскали в одной из земляных нор, что вырыты были отшельниками около Черного озера. Стоял он на коленях в липкой грязи и молился за упокой своей души и душ отшельников, которых уже давно не считал в живых. Его белая борода спадала чуть не до пояса, ветер трепал седые волосы. Маленькие живые глазки светились из-под нависших бровей. Длинные высохшие пальцы отливали синевой, как у мертвеца. Старец бормотал себе под нос:
Ветры буйные, гулящие.
Бури дикие, свистящие,
Облетели вы сини горы,
Облетели степные просторы,
Рыщете вы дьяволу на потеху,
Страшно на земле человеку,
Худо!
Смерть! Смерть! Смерть!..
Старец припал к земле лбом и долго бормотал непонятное.
- Этот? - громко спросил Филимон.
- Потеха! - засмеялся Артамошка.
- Тише! - зашипели отшельники и, пугливо озираясь, стали усердно молиться.
Артамошка ухмылялся, хитро щурил глаза.
К нему наклонился отшельник, в самое ухо зашипел:
- Ой, отрок, неладное творишь!
- Эй ты, поп! Вылазь! Ишь, вожак, в яму забился! - сердито говорил Никита Седой.
Отшельники затряслись в испуге. Старец повернул голову, сверкнул глазами и дал знак, чтобы не мешали.
- Гриб червивый, - не вытерпел Никита, - разве поп может в вожаках быть!
- Святой, - тряслись в страхе отшельники, - за всех с богом беседует!
- Без еды и пищи живет, век молитвой кормится...
Артамошка заглянул в пещеру-яму старца. Из нее несло могильным запахом и сыростью. В стороне стоял грубо сделанный сосновый гроб, на кромке его теплилось жиденькое пламя восковой свечи, в изголовье лежала древняя иконка. Артамошка просунулся в пещеру и за гробом увидел целую груду высохших и свежеобглоданных костей дичи и рыбы. Артамошка вытянулся, сгреб кости в кучу и выбросил из пещеры. Ватажники ахнули. Отшельники окаменели. Старец злобно метнул глазами, схватил посох и пустил его в Артамошку. Тот едва увернулся от удара, захохотал:
- То кости святого духа, что на Черном озере кричит "кря-кря"!
- Шш!.. - зашипели в страхе отшельники. - Уведите отрока!
- Быть беде! Сгинешь, отрок, - иссушит тебя старец в былинку, напустит злые болезни... Кайся! - бормотали отшельники.
- Зачем врали, что не ест земной пищи старец? А кости? - смеялся Артамошка.
- Ослушник окаянный! Зачем на старца праведного издевки кладешь? Отколь приполз, змееныш? - закричал рыжий мужик.
- Гони его! - замахали посохами отшельники.
Старец буравил глазом толпу и, постучав посохом о землю, скрипучим голосом сказал, показывая на стоящих в стороне Чалыка и Артамошку:
- Вижу дьявольских выкормков! Чую черных кровей змеенышей, осквернителей святого нашего стана.