Артамошка Лузин

Старец заплакал. Отшельники уставились на Чалыка и Артамошку. Старец поднял посох и бросился на Артамошку и Чалыка.

Артамошка вскинул пищаль. Филимон подбежал к Артамошке, вцепился в его рыжие волосы:

- Не балуй, озорник! - И, обращаясь к ватажникам, приказал: - Не дело надумали. Боговых людишек разобидели! Расходись по кораблям.

Ватажники нехотя потянулись к берегу.

Старец стоял, опершись на пенек, и тупо смотрел на Филимона. Грудь у старца была голая, на медной цепочке висела маленькая иконка. Он взял ее желтыми пальцами, поднес к губам, потом перекрестился и спросил:

- Куда бредете, грешники?

- Куда бог укажет.

- Шатунов лесных, разбойных бог проклял и отвернулся...

- Бог грешных милует. Филимоном Лузиным прозываюсь, вольных людей веду в Иркутский городок, тороплюсь царю на подмогу... Укажи, старец, ближние пути.

- Путь человека по звезде вечерней к праведному покою, к могиле холодной, иного нет и не ищи, грешник... А царя не поминай, он разбойных людишек не милует...

Старец стукнул посохом о землю и пошел в свою пещеру.

* * *

Догорали на берегу последние костры, отплывали ватажники в последний путь. До Иркутского острога оставалось плыть не более пяти дней.

А тем временем в пещере старца зажглась свеча. Перед старцем стоял на коленях перепуганный мужик-отшельник, которого в лесу поймал Артамошка, а Филимон дал мешок соли.

Старец смотрел тусклыми-глазами:

- Кайся, грешник окаянный... Душу свою опоганил, бога прогневал... Говори, что видел, что слышал?

- Дощаные кораблики...

- Сколько?

- Пять.

- А разбойных людей много ли видел?

- Не считал: может, сто, а может, меньше...

Старец мужика отпустил поздно - допрашивал долго; в пещеру вызвал гонца. Наказывал гонцу так:

- Добежишь, сыне, до Вертун-камня, там река большой кривун делает, ты же беги прямиком. Добежишь до Белого хребта, пойдет река той горе в обход, ты же, сыне, беги через тот хребет. Так живой рукой, без малого в два дня, прибудешь в Иркутск.

Старец поправил пальцами пламя свечи, оглянулся по сторонам совиным глазом и зашамкал над самым ухом гонца:

- Иди, сыне, к воеводскому попу и говори, только ему в ухо говори, тайно; плывут по реке Ангаре на стружках дощаных воры и разбойники, в атаманах у них Филимон Лузин.

Долго шептал на ухо старец, потом закашлял. Свеча потухла. Гонец быстро вышел из землянки, направился по узкой тропинке, которая вилась по крутому склону горы. Спешил он в Иркутский острог с тайной вестью от старца-отшельника, бежал коротким путем, чтоб опередить корабли Филимона.

ВОЛЯ!

Иркутский острог находился в осаде. Подошла монгольская рать во главе с Эрдени-Нойон. Завязались жаркие схватки. Казаки отступили, закрылись в городке.

Иркутский воевода, подсчитав запасы огненного и холодного снаряжения, перепугался: воевать было нечем. Паника обуяла казаков и жителей городка.

В это время с шатра северной башни дозорный казак заметил темное пятно. "Кому бы это быть?" - думал казак. Пятно приближалось, и вскоре казак через посланца сообщил воеводе, что к стене крадется человек.

Казаки-доглядчики передали:

- Ползет человек с пустыми руками, даже лука за спиной не имеет.

- Чудно - встревожился воевода и сам полез на башню.

Воевода приказал не допускать того неведомого человека ближе падения стрелы. Человек заметил людей на шатре, быстро сдернул шапку, перекрестился.

- Крещен! - в один голос прошептали и воевода и казаки.

Человек помахал белой тряпкой, и его допустили подойти к стене.

- Кто? - спросил воевода.

- Гонец с превеликой тайной!

- Завязать глаза, впустить в городок.

Казаки привели полунагого, бледного человека. Он дышал тяжело, настойчиво требовал воеводского попа. Попа отыскали. Он вошел, размахивая длинными рукавами засаленной рясы, оглядел посланца.

- Откуда, крещеная душа?

Гонец склонился к самому уху и, шлепая обветренными губами, прошептал:

- От старца-отшельника, от праведного Симеона.

- Говори.

- Молитвы старца и его помощников до бога дошли...

- Дошли?

- Дошли, - повторил гонец.

- Как же это сказалось? - засуетился поп.

Гонец провел высохшей рукой по лицу, закашлялся. Поп переждал. Гонец заговорил тихо:

- Поведал нам старец, что беседовал он с самой матерью божьей, и она ответила ему: "Пришло время, души ваши сподобились рая, оставляйте грешницу-землю торопясь". Теперь все, однако, умерли, а только я... - И гонец зажал голову руками.

Оба помолчали. Гонец вздохнул:

- Умирая, старец Симеон просил исполнить последний земной его завет. Дозволь исполнить.

- Говори, - заторопил поп.

- Осквернили наш стан и старца повергли в стыд разбойники, грабежники, царские ослушники...

- Какие?

- Рыщут, как звери, по лесам, по рекам и по всей земле грешной и не находят на ней пристанища и покоя от грехов своих.

- Кто же те грабежники?

Гонец долго морщил ободранный лоб и, вспомнив, ответил:

- Филимошка Лузин с сыном и черных кровей парень, тунгус - имя запамятовал.

- Дело толковое говоришь. Велю крикнуть самого воеводу, - сказал поп.

- Не надо, - гонец вяло махнул рукой, - говорю только тебе, ослушником старца не бывал.

- Велика ли рать грабежников? И куда их путь?

- Рать не велика, но злобна, разбойна.

- Ой, - вскочил поп, - страшны?

- Страшности превеликой! Сам видел. Путь держат на Иркутск. Именем государя клянутся!

- Государя?! - закрестился поп. - Надо немедля сказать воеводе!

Поп быстро скрылся за дверью. Гонец широко взмахнул руками и повалился на узорчатый ковер.

Вскоре вернулся поп и увидел, что посланец мертв.

Воевода щипал кудлатую бороду, шагал по избе. "Вести принес казачий доглядчик тяжелые. Монголы, отступив, множат силы и вновь пойдут приступом на городок и снесут городок Иркутский начисто".

Он позвал попа, старшину да приказчика. Не успел воевода и рта раскрыть, вбежал растрепанный казачий доглядчик:

- Батюшка воевода, на Ангаре струги!

- Где? - вскочил воевода.

- В полчаса ходу вниз по Ангаре.

Воевода скосил хитрые глаза:

- Поп, бери иконы. Старшина, сзывай почетных людей. Пусть идут с хлебом и солью.

- К грабежникам с почетом? Тому не быть! - рассердился поп.

- Не твоему уму судить. Я воевода, государев слуга, знаю, что творю!

Поп замолчал.

Почетная лодка отплыла. Филимон Лузин и Никита Седой приняли дары и почет.

Ватажники недоверчиво поглядывали по сторонам, но когда казачий старшина приказал выгрузить из лодки огненные запасы - порох и свинец - и выдать каждому ватажнику по чарке воеводского вина, все обрадовались, повеселели. Старшина передал воеводские слова. Воевода требовал скорым ходом ударить по монголам с северной стороны. Отсюда они не ожидают нападения и в страхе будут повергнуты в бегство.

Через лазутчиков и доглядчиков Эрдени-Нойон узнала о прибытии рати Филимона. Лазутчикам показалось, что приплыло несметное количество воинов. Среди монголов началась паника. Эрдени-Нойон решила не принимать неравного боя, спешно отступить. Это заметили воеводские казаки, бросились в погоню. Они без труда разгромили монголов.

Пашка Селиванов ринулся с казаками в погоню за Эрдени-Нойон. Ее защищали десять телохранителей-монголов. Казаки во что бы то ни стало пытались схватить Эрдени-Нойон живой. Она неслась на белом коне, по бокам едва поспевали два телохранителя. Казаки повернули коней, ударили наперерез, чтобы окружить беглецов. Эрдени-Нойон оглянулась, круто осадила коня. Конь порывисто дышал, выбрасывая из ноздрей пар, и бил копытом.

Близко слышались казачьи голоса:

- Лови!

- Аркань петлей!

Эрдени-Нойон быстро выхватила из-за пазухи своего синего шелкового халата белый платок, бросила его под ноги. Телохранитель мгновенно пронзил Эрдени-Нойон своим копьем и сам бросился под копыта разъяренных казачьих лошадей. Казачий старшина злобно ругался: