Артамошка Лузин

Артамошка остановился, повернул грамотку к солнцу. Филимона трясло, как в лихорадке. Никита Седой мигал глазом часто-часто, что случалось с ним только в сильном гневе. Филимон торопил:

- Читай сын, читай, родной!

- Стерлось писаное, - вздохнул Артамошка, быстро разгадал стертое, усмехнулся и читал нараспев дальше: - "...Разбойники те, Ивашка Тайшин и Петрунька Степанов, бегаючи по улусам и становищам, собрали немалую рать и, творя всякие угрозы, подошли к Иркутскому острогу.

Рать ту, царь-государь, мои казаки отбили и поразогнали начисто. У реки Иркута, окружив жилье, где сидели те разбойники - Ивашка с Петрунькой, им наши казаки кричали, чтоб они в осаде не сидели, а сдались бы на твою, государеву, милость..."

Опять запнулся Артамошка, водил грязным пальцем по завитушкам, тянул:

- "...Ивашка Тайшин начал браниться и бахвалиться: "Али вы не знаете Ивашку, каков он есть? Жив я вам, казакам, не дамся!" - и начал стрелять. Ранил Никиту Белогора, насмерть уложил Христоню Паклина, и на ком были панцыри железные, то пробивал насквозь. И казаки стрельбой Ивашку не осилили и подожгли его жилье, и он, Ивашка, сгорел, но не сдался. Жену свою с сыном успел верхом выкинуть, и они с Петрунькой Степановым бежали, в дыму того и не углядели казаки..."

Артамошка остановился, показал грамоту Филимону. Филимон и Никита переглянулись. Середина грамоты протерлась до дыр.

- Читай, миновав рваное! - рассердился нетерпеливый Филимон.

Артамошка, водя пальцем по грамоте, с трудом разбирал написанное:

- "...приснилось мне знамение в виде зари кровавой, а в тех кровях младенец царский. Наутро крикнул я монахиню Пелагею, юродивого - божья человека Киршу да еще двух юродивых, и те в один голос сказали мне, что это знамение к худу, к войне. И то исполнилось. Лазутчики мои принесли вести страшные. Пошли на Русь черные монголы. Монгольский хан послал рать с вожаком-бабой, прозывается та баба-вожак Эрдени-Нойон. То сделал хан на посмешище и поругание твоего, государства, престола..."

Дальше грамота обрывалась.

Так и не узнали ватажники, почему в разбойный поход пошла ханша Эрдени. Воевода же иркутский не забыл это пометить, записал коротко:

"...И тут убит был свирепый хан Кантайша, напавший в черную ночь на русские земли. Сестра его, ханша Эрдени-Нойон, набрав разбойную рать, порешила Иркутск с ближними его землями пограбить, мирных людей наших побить... Иркутский острог сел в осаду..."

Филимон помолчал, руку положил на плечо Артамошке:

- Читай, сын, сызнова грамотку. Зачинаю понимать тяжкую мудрость написанного.

Артамошка вновь прочитал.

Филимон раскраснелся, вспотел: придавили его думы. Обратился он к Никите Седому:

- На Русь монголы пошли. Ты уразумел?

- Не жирно ли это? Не обломит ли хан монгольский зубы? - угрюмо вздохнул Никита.

- Русь-то - монголам? А нам, Руси сынам, что? - снова спросил Филимон.

- Мало ли за Русь нашей крови текло! - ответил Никита.

- Для Руси ущерб... Только ума не приложу, почему монгольский хан ханшу вожаком послал? Какая же с ней война?

Никанор устало прошептал:

- Сказывали: ханша та злобна без меры, в бою ханские монголы люты...

- То, Никанор, брехня. Не таких ломала русская рука! - рассмеялся Филимон; ус седой покрутил, сбросил капли с разгоряченного лба. - Надумал я страшное, и сердце вскипело, зажглось... Зови, Никита, всех ватажников!

Ватажники сбились в круг. Прочитал еще раз Артамошка обрывки грамоты. Филимон поднялся, шапку снял:

- За сибирскую землицу постоим!

Ошеломленные ватажники переглянулись, многие опустили головы.

- Ужимочки ваши мне не по нраву! - загремел Филимон. - Русь наша сибирская может сгинуть. Аль на поклон к хану монгольскому?

- Тому не быть! - загудели голоса. - Хану не покоримся!

- Монгольский хан не подавился бы! - засмеялся Филимон.

- Хо-хо-хо!

- Постоим за Русь, за Сибирь-землю!

- Русь - она матушка наша кровная!

- Государю нашему послужим, милость его на ратном поле заслужим!

- Веди, атаман!

Махнул рукой Филимон, и ватажники побежали готовить корабли к отплытию. Долго Филимон расспрашивал Никанора о коротких путях в Иркутск. Никанор вытирал кулаком изрытый морщинами лоб, гововорил шепотом:

- Путь один - плыть Ангарой!

- Сурова речка, порожиста да буйна. Тяжкий путь... - вздыхал Филимон.

- Иного нет, брат. Правый берег высокий, струи кипучие, ревут воды гремучие - того берега не держись. Плыви левым - берег тот ровен, вода в плесах тиха, вот и доберетесь.

- Плывем, брат, с нами!

- Стар я для таких дел. Не лишай старца покоя.

- Вот повоюем монголов - и на покой.

Ватажники крепили бечеву, чинили паруса, направляли весла. Наутро корабли отчалили от берега.

Филимон с Артамошкой и Чалыком напрасно искали Никанора, рыская по лесу. Никанор вместе с мишкой бесследно исчез. Так его и не нашли.

Упорна вода, туга бечева. Чуть ветерок - ощетинится Ангара, насупится, бьет волной нещадно.

- Ой, свирепа реченька, свирепа!

Ватажники крестятся и налегают плечами на жгучую бечеву.

Плыли долго, счет дням потеряли, а конца пути не видно.

О резучие камни, о пороги крутые побила буйная река утлые кораблики ватажников, била в щели и грозила потоплением.

Кормчие кричали до хрипоты, налегали на бечеву ватажники. Кормчий последнего корабля, где сидел Филимон, крикнул:

- В десятый раз, атаман, говорю тебе: вода люто хлещет! Не доплыть!

Встал Филимон, сложил широкие ладони трубой, гаркнул:

- Вороти к берегу! Разгружай!

Над рекой пронеслось гулкое эхо.

Не думал и не гадал Филимон, что будет большая задержка в пути. Прохудились кораблики, побила их буйная волна.

Тревожились ватажники, рассматривая дырявые лодки. Быстро на берегу разбросали стан. Жгли костры. Одни были отряжены смолу курить, другие мох добывать, третьи - с Артамошкой и Чалыком рыскали по лесам, еду добывали для всей ватаги.

Филимон ходил угрюмый. Никита Седой, подобрав из ватажников умельцев корабельных - больших и малых, - чинил корабли.

Жаркая наступила пора. Торопил Филимон ватажников, кусал ус, сердился:

- Выбился народ из силы. Сломала спины проклятая река! Эх, кабы крылья птицы... эх!..

Часто поглядывал он на тайгу - ждал. Давно люди ушли за добычей. Солнце к горе склонилось, дунул с реки вечерний холодный ветерок, а охотники не возвращались. Филимон ругал Артамошку за нерадивость, грозил за ослушание крепко побить при всем народе.

Только к закату солнца вернулись охотники. Добыча оказалась невелика: вел Артамошка под руки страшного, полунагого, ободранного человека, заросшего волосами. Желт, костляв, сух был этот неведомый человек, страшен своими лохмотьями и худобой.

- Не этим ли пугалом кормить ватагу вздумал? - сердито спросил Филимон у сына. - Кажи добычу!

Артамошка заторопился, говорил, заикаясь:

- Добыча, отец, мала... Леса голы и бедны: не слышно в них ни птичьего клекоту, ни звериного шепоту. Даже змеиного шипа - и того не слыхать!

- Кажи добычу!

- Три зайца, семь рябков, и те сухи и облезлы, - ответил Артамошка.

- Бродяга! - выругал сына Филимон. - А этого козла облупленного где сыскал? - И он оглядел злыми глазами пленника.

- То, отец, чудо! - оживился Артамошка.

- Чудо? Ой, Артамошка, растешь ты и вширь и ввысь, словно деревина, а вот умом... - Филимон отвернулся, позвал: - Чалык!

Чалык подошел.

- Ты лесной умелец. Сколь людей я вам отрядил! Где добыча?

Чалык ответил просто:

- Зверь и птица укочевали. В тайге огонь ходил.

- Горелое место, - с досадой сказал Филимон, - тому верю!

Филимон тут же отрядил десять ватажников на протоку ловить рыбу и приказал, чтоб улов к утру был полон - на три варева.

- Ну? - спросил Филимон, обращаясь к пойманному. - Кто такой? И что по лесам бродишь, как леший?