Артамошка Лузин

- Может, и так, но со зверем сподручнее, с птицей веселее - твари божьи, а с человеком страшно... Мишка, волоки еду!

Медведь вскочил и на задних лапах торопливо пошел в избу, притащил большое долбленое корыто с объедками и поставил к ногам старика.

- Не обессудьте, родные, иной посуды не имею, вместе кормимся. - И он ласково погладил морду медведя.

Все умолкли, с удивлением смотрели то на старика, то на медведя.

Старик медведя за ухо потрепал, на траву усадил.

- Спим вдвоем - тепло. По тайге бродим вдвоем - не страшно! - сказал он и, опираясь на посох, пошел в избу.

Вскоре принес вязку сухих корешков, сараны и ворох вяленой рыбы.

- Без хлеба проживаем, отвыкли, - пробормотал он. - Жуем корешки, соки древесные и травяные сосем, рыбку гложем - так и живем.

Ватажники трудились у кораблей. Никита Седой наводил порядки. Далеко слышен был его резкий голос.

Филимон, Артамошка и Чалык сели вокруг корыта. Присел и Никанор, взял из корыта рыбину и дал медведю:

- Ешь, ноне нам с тобой работа.

- Что ж, в молении пребываешь, брат? - осторожно спросил Филимон.

- Некогда, - ответил старик.

- От каких трудов некогда?

- От зари до зари в трудах пребываю. Вот лишь ноне прихворнул, да и вас принесло...

Артамошка вслушивался в речь старика, а Чалык не мог оторвать глаз от медведя.

Филимон кашлянул и заговорил как бы сам с собой:

- Каков у старца труд, кроме моления богу...

- Ишь ведь ты, так и норовит ужалить! Змея! - недовольно прошептал Никанор. - Богу и без моления видны мои дела.

Старик сунул в беззубый рот сарану, обвел глазами сидящих:

- Вот за крутобокой горой нора лисья, второй день не навещал я лисицу, не кормил с рук золотых лисят... Ох-хо-хо! Хвороба мучает, вот и не иду, а не ладно это... - Старик снова заохал и, вспомнив что-то, забеспокоился: - Эх, ведь грех, и в логове ноне не был!

- А что там? - не утерпел Артамошка.

- Лечу я, милый, там, лечу.

- Кого ж ты, Никанор, лечишь? - забеспокоился Филимон и подумал: "На людей натыкаемся - ладно ли это?"

- Лисенка лечу. Ногу ему погрызли, вот и лечу припарками. Весь день в кружении пребываю - где птица знакомая, где заяц, где белка, где лисица. Тайга безбрежна, зверя и птицы тьма, и каждому потребна ласка...

Артамошка и Чалык придвинулись к старику и смотрели ему в рот. Старик бормотал:

- На реку ходим, щуку навещаем. Крутонрава рыбка...

- К щуке? - в один голос спросили Чалык и Артамошка.

- Целый год с веревочки рыбкой-малявкой кормил, а сам за кустом хоронился. Потом с прутика короткого кормить начал. А ноне уломалась - с рук кормлю. Хитра рыбка, знает свое время: подойдешь к реке рано - нет, подойдешь поздно - тоже нет, а придешь в свое время - пасть ее из воды далеко видна.

- Велика та щука? - спросил Артамошка.

- Щука преогромная.

- Эх, в котел бы ее! Вот уха! - не вытерпел Артамошка и чмокнул губами.

Старик бросил злобный взгляд на него и умолк.

- Зачем сердишь старика? - остановил сына Филимон.

Никанор обиделся:

- Вот и по весне прибегали этакие же шатуны бездомные, разорили тайгу, зверя и птицу пообидели и скрылись.

- Кто? - спросил Филимон.

- Разве их упомнишь, брат! Голь, бродяжки бездомные, разбойный люд...

- Что ж они бродили? - допытывался Филимон.

- "Судьба, - говорили, - до тебя, Никанор, довела. Грамоту царскую имеем, а прочесть - ума на то никому из нас не дано".

- Ну! - торопил Филимон.

- Глазами-то, брат, слеп я стал, разобрал ту грамоту с превеликим трудом.

- Что ж в той грамоте?

- Не упомню, брат.

- А ты вспомни, вспомни!

- Горечи я помню.

- Какие горечи? Говори!

Старик стал жаловаться:

- Жила утка-нырок в камышах прибрежных, привыкла. И такая была та утка ласковая! Ан, смотрю, один из бродяжек несет ее на плече, бахвалится: "Во! Каков я казак - руками уток ловлю!" Мало-мало ощипав ее, сожрал на моих глазах сырьем и не подавился. Не успел я от этого горя опамятоваться, бежит другой, пуще первого бахвалится: "Мне что, палкой зайцев бью!" Я так и ахнул, сердце в груди оторвалось. Смотрю, несет тот разбойник Ваньку-зайца, моего любимца. Лечил я его, хвор он был, на ноги разбит, едва ходил. Налетели бродяжки; кое-как ободрав шкуру, Ваньку сожрали. Рвут куски друг у друга. И тоже не подавились...

- Ты не о том, - перебил Филимон Никанора.

- Как не о том? - обиделся Никанор и замолчал.

В это время у реки испуганно загоготал гусь.

- Батюшки! - сорвался старик с места. - Убьют Петьку, убьют, злодеи!

Старик, размахивая посохом, вместе с медведем бросился на берег, где ватажники гонялись за гусем, бросали в него камнями, палками и кричали:

- Гусь!

- Не бей! Хватай живьем! Зажирел - не летит!

- Хватай!

- Гусь! Гусь!

Ватажники оставили гуся и бросились бежать от разъяренного медведя. Грохнул выстрел - медведь шарахнулся в сторону.

Никанор упал, зажал седую голову. Прибежал Филимон, пристыдил ватажников.

Гуся Петьку спасли. Никанор схватил его и подкинул над головой. Гусь взвился и улетел за реку. Никанор облегченно вздохнул.

Филимон тихо сказал:

- Гусь жив, брат. О грамотке речь веду...

- Вестимо, жив, - перебил Никанор, - коль я отправил его на Гусь-озеро.

Филимон вновь постарался вернуть разговор к грамоте - щемила сердце та тайная грамота. Оба помолчали. Никанор стоял, опираясь на посох, нехотя говорил:

- Гонец воеводский к государю летел. Вот и подстерегли его разбойники, изловили, убойно били; убив, грамоту отобрали.

- Отобрали? - заторопился Филимон.

- Отобрали и мне на прочтение доставили, сами уразуметь ту грамоту не сумели.

- Что ж в той царской грамоте?

Никанор потер морщинистый лоб, зевнул, буркнул себе под нос:

- Не сетуй, брат, запамятовал.

- А ты, брат, вспомни! - горячился Филимон. - Беспременно вспомни!

- На то сил не имею, не мучь, брат, - наотрез отказался Никанор, тревожно посматривая на ватажников.

Филимон понял тревогу брата.

- Велю я Артамошке и Чалыку доглядеть, чтобы ватажники не обижали в этих краях ни зверя, ни птицы, коль у тебя они заветные.

- Заветные, брат, доподлинно заветные! - оживился Никанор. Слезящиеся глаза его подобрели, стал он разговорчивее.

Филимон опять о грамоте.

- Грамоту? Вот не упомню, - тряс седой головой Никанор. - Бросили ту грамоту.

- Где бросили?

Филимон схватил за руку Никанора, и они направились в избушку. В нос ударило прелью. Филимон с трудом разглядел в полумраке черное логово, где жил Никанор. Через маленькую дыру-оконце прорезывалась узкая полоска света. По стенам, на деревянных гвоздях-колышках, висели пучки сухой травы, корешков; тут же болтались маленькие холщовые мешочки.

- Что это?

- Снадобья, - ответил Никанор. - От всякой хвори помогают; от звериной, от птичьей, от всякой иной.

- А то? - показал Филимон в угол.

- То зелье от пчелиного и змеиного жала.

У оконца стоял обрубок, а на обрубке - белый лист. Никанор взял лист шершавыми руками и подал его Филимону:

- То грамотка, в ней я корешки хранил.

Филимон схватил ее, бросился из избушки.

Грамоту долго разглаживали на гладком пне корявыми ладонями. Низко склонились головы к затейливым завитушкам. Грамоту читали Никанор с Артамошкой. Никанор щурил белесые глаза, вертел выцветший и оборванный лист, но прочитать ничего не мог. Артамошка разбирал, но плохо. Филимон подбадривал чтецов. Артамошка по складам вычитывал спутанные, неясные слова. С каждым словом вспоминал Никанор написанное и этим помогал читать дальше. Писал иркутский воевода в Москву государю. Начало грамоты было изодрано и потерто, эту часть пропустили чтецы, а дальше с трудом, но разобрали:

- "...Сижу я в осаде и гонца быстрого шлю тайно, и не знаю, дойдет ли моя грамота до твоих пресветлых царских очей. Изменники Ивашка Тайшин да Петрунька Степанов с острогу моего сбежали, воровским путем угнали табун лошадей..."