Страница 51 из 81
Мушкетер отбивался шпагой от наседавшего на него рослого всадника с грудью, заросшей до самого подбородка буйным волосом. Он пытался нанести колющий удар, чтобы потом схватить противника за одежду и сбросить его с седла, как перед этим поступил Захар. Но соперник попался ему матерый, он то заставлял коня отскочить на расстояние вытянутой руки, то снова принуждал его наезжать на кавалера, закрывая тому обзор, сам же стараясь достать врага острием клинка. После каждого промаха серебристой мушкетерской шпагой, он громко выкрикивал всего два почти одинаковых слова:
— Нитэс, месье! Нитэс! О, литэс, месье!
И снова остервенело бросался в схватку. Захар сообразил, что бандиту взять француза будет не так–то легко, видимо кавалер успел побывать в более серьезных переделках. Это обстоятельство в какой–то мере освобождало от ответственности за его жизнь. Он зашарил глазами в поисках кучера, во время атаки разбойников возившегося рядом с ним с ружьем. И увидел того в кювете, отбивающегося сразу от двух нападавших. Красный от напряжения, швед то взмахивал тяжелым прикладом, то протыкал пространство перед собой примкнутым к стволу штыком. После его энергичных фортелей оба бандита вынуждены были отскакивать от него, как черт от ладана, чтобы в очередной раз заносить для удара клинки над головой, со свистом рассекая лишь воздух. С одного взгляда было видно, что силы неравные, к тому же у кучера не было сабли, у него не хватало времени и на перезарядку винтовки. Захар наступил на одну из оглоблей, раскиданных от передка фаэтона в разные стороны, спружинив с нее, птицей взлетел в седло разбойничьей лошади. Подняв жеребца на дыбы, бросил его на противников, занося над собой острую саблю. Первым на пути оказался тот бандит, которого ранили в самом начале боя. Его скованные болью движения не приносили никаких результатов, скорее всего он и сам понимал свою бесполезность, но жажда наживы заставляла его не покидать места битвы. Это был рослый мужчина лет под сорок с будто вырубленным из скалы неподвижным лицом, со звериными высверками почти бесцветных глаз из–под дремучих бровей. Лоб был низким, вдобавок его прикрывал чуб из свалявшихся волос. Под кафтаном темного цвета с широкими рукавами виднелась не стиранная рубашка с расстегнутыми пуговицами оголявшая мощную шею с бугристой грудью, которую украшала золотая цепь с медальоном и с лютеранским крестиком поверх него. Из–под верхней одежды виднелись брюки военного покроя, а на грязных голенищах сапог посверкивали медные колесики от шпор. Заметив рывок одной из недавних своих жертв, он сделался белым как полотно, видимо рана от пули была серьезной. Но инстинкт самосохранения заставил его выбросить руку с саблей вперед и достойно встретить молниеносный удар клинка соперника. Снопы искр осыпали обоих противников и их лошадей, Захар закрутил жеребца на месте, снова взметнул оружие вверх, намереваясь развалить бандита до самого седла. И вновь оба клинка огласили пространство звоном закаленной стали, снопы искр превратились в копны. Казак понял, что этого разбойника он с наскока никогда не возьмет, несмотря на его болезненное состояние. Нужно было придумывать что–то новое. К тому же второй бандит, увидев, что его раненный товарищ успешно отражает атаки какого–то удальца, оставил кучера в покое и решил придти тому на помощь. Наверное он подумал о том, что пеший извозчик все равно никуда не денется. И это было непростительной ошибкой с его стороны.
Не успел разбойник обратиться к шведу спиной, как тот моментально присел на одно колено и принялся торопливо загонять в ствол винтовки патрон. Скорее всего кучер был хорошим солдатом при своих королях Бернадотах, участвуя в боевых действиях в том числе против русских. Может быть поэтому он не желал общаться с Захаром, с самого начала притворившись не понимающим русской речи. Но размышлять на эту тему было некогда, Захар рванул уздечку на себя и развернул жеребца на задних ногах, давая понять, что собирается покинуть поле боя. Раненный бандит лишь с облегчением расслабился, он осел в седле подтаявшим сугробом. Зато решивший ему помочь его товарищ пришпорил своего рысака, подрезая пути отхода. Но Захар, едва передние ноги лошади коснулись земли, вновь поднял ее на дыбы и мгновенно очутился позади преследователя. Тот поздно понял свою оплошность, не успев раскрутиться навстречу опасности. Он попытался уйти, на ходу сменив направление, и в этот момент конец сабли Захара полоснул разбойника вдоль спины, распарывая на нем вельветовый кафтан вместе с телом. Бандитская лошадь все–таки завершила маневр, который оказался последним для ее седока, взмахнув руками, тот на всем скаку грохнулся на землю. Захар остановил жеребца, смачно сплюнув, провел рукавом рубашки под носом. Вид разбойника, испускающего последний дух не затронул в нем никаких чувств, даже богатый перстень на его правой руке не вызвал желания спешиться и забрать его себе. Хотелось одного, достать из кареты припрятанную под сидением деревянную баклажку и хлебнуть припасенного на крайний случай домашнего чихиря, чтобы не одолела проклятая икота.
Позади раздался гомкий выстрел. Казак обернулся, успел увидеть, как начал сваливаться с лошади раненный бандит. Сначала он наклонился к густой гриве, словно собирался вцепиться в нее скрюченными пальцами, не удержавшись, свесился на один бок. И только потом, забыв выдернуть носки сапог из стремян, опрокинулся навзничь, пугая своего коня ударом рук по задним его ногам. Буланый скакун взвизгнул и протащил мертвого седока несколько сажен, до того места, пока его за уздечку не перехватил кучер, сделавший тот самый смертельный выстрел. Похлопав коня по морде, швед повернул угрюмое лицо в сторону Захара, в его скандинавском облике даже в такой момент не разгладилась ни одна черточка. Он по прежнему оставался древним викингом, признающим власть над собой только себе подобных. Захар поморщился как от зубной боли и зарысил к фаэтону, возле которого до сих пор продолжался поединок француза с последним рыцарем с большой дороги.
Оба противника оказались достойными друг друга, они по прежнему пытались подловить каждый своего соперника на ложных выпадах, но видно было, что испытываемое обоими адское напряжение начинает давать сбои. Теперь все зависело только от того, кто первым прозевает молниеносный удар. Захар остановился в отдалении, он понимал, что французский шевалье вряд ли воспримет его вмешательство в дуэль как бескорыстную помощь. Скорее всего он оскорбится, решив, что какой–то невежа принял его за обыкновенного обывателя. К тому же поединок явно подходил к концу, имея большой перевес в сторону кавалера. Разбойник тоже понимал, что песенка его спета, уйти от врагов, у которых имелись лошади и ружья, не представлялось возможным. И он мечтал лишь об одном — подороже продать свою жизнь. В какой–то момент это ему почти удалось. Мушкетер, отскакивая назад после очередной атаки, зацепился ногой за оглоблю. Бандит тут–же потянулся саблей к его голове, наверное он уже предвкушал, как раскроит сопернику череп. Но кавалер сумел увернуться от удара и пока его противник пытался выпрямиться в седле, сделал молниеносный выпад шпагой. Конец грозного оружия попал прямо в раззявленный бандитский рот и выперся уже из затылка. Всадник выпучил глаза, цепляясь руками за уздечку, дернулся головой вслед за шпагой, вытаскиваемой французом из его рта. И упал с седла под колеса фаэтона. Кавалер опустил клинок, смахнул пот с лица и вздернул подбородок. Но ему не удалось покрасоваться перед остальными участниками боя, потому что к мужчинам уже бежали по дороге обе девушки, на ходу поддергивая подолы длинных платьев и выкрикивая какие–то похвальбы. Из всего потока можно было разобрать лишь слово герои, произносимое на русском и французском языках почти одинаково.
— О, мой герой, мой победитель, — устремляясь к Захару, кричала шведка Ингрид. — Я люблю тебя.
— О, мон херос, — не отставала от нее француженка, еще издали протягивая руки к кавалеру. — Мон шер, мон копин?…
Завидев их, даже мрачный возница, по прежнему стоявший в стороне, осклабился щербатым ртом посреди рыжеватой бороды с густыми усами и громко констатировал на своем языке: