Страница 33 из 81
— Они горцы и есть, только обрусевшие, — пожал плечами его сосед. — Видал, как ногами перебирают, точно лезгинку без барабанов танцуют…
Перед самым выходом Панкрат надавил на запястье младшему брату, рвавшемуся вперед зверем, тот оттянулся назад, с неудовольствием пропуская Николку с Гаврилкой, переглянулся с замыкавшим группу Захаркой. Средний из братьев лишь почмокал губами, он понимал, что старший действует не только по своей воле, но и по указке отца с матерью. Оба вынули из ножен кинжалы, шмыгнули наружу вслед за опытными воинами. Они успели увидеть лишь два бездыханных тела у выхода из пещеры и услышать долгий хрип третьего абрека, словно к празднику на станичном базу зарезали барана. С неба светили яркие звезды, кувыркался между ними однобокий месяц, впереди, на склоне, вспыхивали рваным пламенем редкие факелы часовых, проезжавших дозором вдоль стен крепости. В самом ауле царили тишина и спокойствие, видимо, Шамиль не только верил в свою звезду, но и успел ее оседлать. Отчасти так оно и было, его путь к недосягаемым вершинам славы и последующей за ней пропасти унижения в России, на обыкновенном калужском подворье, когда калужанки сквозь дыры в заборе подглядывали за подмывающими задницы из горшков шамилевыми бабами, только намечался тонким пунктиром.
Наступление началось с первыми лучами солнца, к тому времени протянутые по пещере две мортиры подволокли поближе к воротам с двух углов крепости. Пушкари с обоженными порохом лицами и усами навели их на объекты и ждали сигнала. Между складками гор рассредоточилась конница с пехотой, войско было не столь великое, но привычное к ведению боя в горных условиях. За ночь сотня Даргана успела переместиться ко входу в ущелье, потому что по седловине, берущей от него начало, легче было подниматься в атаку на вражескую цитадель. В самом ауле паники не наблюдалось, скорее всего, горцы не догадывались, что их обложили, со стороны площади все так–же доносились дробные перестуки барабанов и гортанные вскрики танцующих. Разбойники отмечали очередной удачный набег на русские обозы со складами.
И сигнал к атаке прозвучал, несколько труб огласили окрестности пронзительными звуками, принудив сорваться со скал горных орлов и прыснуть врассыпную овечьи отары. Разом ударили мортиры, первые бомбы упали на аул, заскакали по улице, грозя живым шипящими фитилями, и взорвались, оглушительно и трескуче, просекая шрапнелью все вокруг. Заметались человеческие фигуры, вперемешку с обезумевшими конскими, вознеслись в небо руки женщин. И уже не барабанная дробь с торжествующими криками победителей–джигитов донеслись до наступающих, а вопли раненных с умирающими слабых людей. А пушкари продолжали пристреливаться, они заталкивали в стволы новые заряды, не жалея насыпали пороху на полки, грозили абрекам негаснущими фитилями. Второй и третий залпы оказались удачнее, бомбы легли еще ближе к сторожевым башням, заставив часовых разбежаться в разные стороны. Вскоре в воздух поднялись щепки от дубовых воротин с каменным крошевом от стен, тяжелым дождем они накрыли неприступные подступы. Единственная улица стала просматриваться насквозь, проходы были открыты, пришла очередь коннице срываться с места. Пока оборонявшиеся не опомнились, нужно было успеть проскочить открытое пространство седловины с крутым подъемом, чтобы ворваться в крепость с обеих сторон и заставить противника признать свою силу с праведным гневом. Ведь русские пришли на Кавказ не принижать живущее в каменном веке население горных аулов, которое и без ихнего вмешательства порабощалось местными ханами с мюридами, а освобождать его от первобытного гнета.
Но кто и когда по собственной воле пытался избавиться от рабских оков. Несвобода тем и сладка, что позволяет не напрягать свой собственный разум.
Не успела конница преодолеть и половины расстояния до прибежища абреков, как на стенах объявились защитники цитадели. Первые стегающие выстрелы нарушили единый глас всадников, вплели в него инородные восклицания. Дарган с сотней занимал левое крыло, по правому склону торопился эскадрон русских гусар, по замыслу полковника, командующего группировкой, конники должны были встретиться в середине населенного пункта. Но сотник решил отрядить небольшую группу станичников к гусарам, он не допускал мысли, что Муса, кровник всей его семьи и грабитель, надумавший отнять у них с Софьюшкой добытые великим трудом сокровища, сумеет ускользнуть из его рук. Даже Шамиль не занимал столько места в его голове, сколько потомок проткнутого насквозь Софьюшкиной шпагой Ахмет — Даргана. Не потому, что он боялся очередных угроз главаря бандитов, а по той веками проверенной причине, что змеиное гнездо следует уничтожать под корень, иначе из него вновь выползет нечисть, не признающая ничего святого. И кровная месть будет продолжаться до бесконечности.
— Панкратка, кликни добровольцев и скачи к правым воротам, — на ходу обернулся Дарган к старшему сыну, пристроившемуся сзади него. Он нащупал свой оберег в конской гриве, покатал его между пальцами и добавил. — Мусу пропустить нельзя.
— Понял, батяка, — отозвался тот, обводя глазами свое окружение.
Через мгновение от лавы казаков отделилась плотная группа из десятка всадников, галопом пошла по диагонали к башне на правой стороне крепости. Станичники ворвались в аул первыми, крепкие лошади у них были словно членами их семей, не испытывая недостатка ни в чем. Воины пустили в ход приготовленные к бою пики, абреки пробегали некоторое расстояние и, проткнутые наконечниками насквозь, падали на землю, извиваясь угрями на острогах, другие палили из винтовок в небо как в овчинку. Солдаты из них получались никудышние, лишь стадная сплоченность, внешний вид да природная изворотливость, как в плохом театре, могли нагнать ужаса на новобранца. Хорунжий искал глазами конных бандитов, ходить Мусу по земле отучил он сам еще несколько лет назад.
— Петрашка, кровника ты запомнил на всю жизнь, — не переставая джигитовать шашкой, крикнул он младшему брату. — Просеивай верховых разбойников, чтобы ни один мимо не проскочил.
— Знаю, братка, — остервенело занося клинок над пешим горцем, оскалил зубы Петрашка. — Только бы попался, я бы и душу его не выпустил…
Захарка старался изо все сил, но удали и ловкости, какая наблюдалась у двух других братьев, у него было поменьше, хотя его как бы скользящим ударам могли позавидовать и бывалые воины. Вскоре рубка переросла в бойню, стрелявшие со стен абреки, увидев, что лавина конных прорвалась в крепость, попрыгали на землю и сломя голову бросились по укрытиям. Многие из них не сумели с первыми взрывами бомб обуздать лошадей, сорвавшихся с привязи и носившихся теперь по улице, давя женщин и стариков. Остальные верховые сбивались на площади в кучу, готовясь к прорыву через западню. Сзади напирали гусары из русского эскадрона, беспрерывное «а–а–а-а-а» затопило горный аул, нагнетая на жителей новых страхов. Горцы поднимали вверх винтовки, стремясь защититься от русских клинков, женщины с детьми кидались под копыта лошадей и умирали под ними, просеченные подковами. Панкрат загнал своих казаков в тупик между саклями, он давно бы повел всю группу на конных абреков, но силы стали неравными. Число их, успевших вскочить в седла, продолжало расти на глазах, вероятно, к ним прибавлялись местные жители, выскакивавшие из подворий. Требовалось дождаться подкрепления. Наконец от башни на другом конце улицы оторвалась конная лава, сметая все на своем пути, она тоже ринулась к площади. Впереди на кабардинце джигитовал шашкой Дарган, полы черкески с концами башлыка полоскались у него за плечами, делая его похожим на почуявшего добычу грифа–стервятника. На пути у сотни попадались не успевшие сплотиться в монолит пешие горцы и пытавшиеся огрызаться одиночными выстрелами всадники, их косили как сорняк, не останавливаясь.
Но главная сила — готовый к прорыву горский эскадрон из защитников бастиона, пританцовывал ближе к группе под командованием Панкрата, застрявшей на противоположном конце площади. Среди верховых хорунжий разглядел всадника в серебристой каракулевой папахе, перевязанной белой с зеленой лентами. Это был обросший черной бородой с усами худощавый горец с военной выправкой и гордо посаженной головой, он был одет в серую черкеску с черной рубашкой под ней и в синие штаны. Даже издалека можно было разглядеть презрительное выражение на его узком лице с крючковатым носом. За спиной у заносчивого горца трепалось на утреннем ветру зеленое знамя ислама. Рядом с ним застыл в седле чеченец с опущенной вниз рукой, из–под сдвинутой на затылок папахи проглядывало светлое пятно обритого лба. Что–то знакомое ощущалось во всем его облике, окончательно узнать горца мешали крашенные хной, как у всех чеченцев, давно не стриженные борода и усы. И все–таки хорунжий интуитивно понимал, что перед ним кровник их семьи Муса. Вертевшийся позади Петрашка тоже вытягивал шею в ту сторону, но как и брата, его смущала буйная крашенная растительность на лице разбойника, хотя и он почти признал своего похитителя. Заметив, что станичникам под руководством сотника осталось до врага не больше пятидесяти сажен, Панкрат поднял руку, призывая своих казаков ко вниманию, он ждал, чтобы ударить разом с батякой. И как только первые атакующие всадники выскочили на площадь, выбросил шашку вперед: