Страница 79 из 93
Если даже в полуутопических проектах вроде этого у нас не получается жить по средствам, дело плохо — ведь большинство строящихся ныне городов представляют собой полную противоположность Дунтаню. Возьмем, к примеру, Чунцин. Он расположен в 1600 километрах к западу от Шанхая по реке Янцзы и является самым динамично растущим городским округом в Китае. По числу жителей — 31 миллион человек — Чунцин превосходит Малайзию, и каждый год население увеличивается еще на полмиллиона7.
Этот промышленный гигант, получающий электроэнергию от весьма сомнительной в экологическом плане гидроэлектростанции «Три ущелья», выпускает автомобили и бытовую электронику в таком лихорадочном темпе, словно никакого завтра для него не существует; собственно, так оно и будет, если в будущем всем городам суждено стать похожими на Чунцин. Несмотря на расположенную рядом ГЭС, многие чунцинские заводы работают на угле, и город вечно окутан удушливым смогом, ежегодно вызывающим преждевременную смерть тысяч людей. В сутки он производит 3500 тонн мусора, все до единой из которых сбрасываются в огромный кратер — за три дня эта свалка увеличивается на объем лондонского Альберт-холла8. По сравнению с Чунцином, Дунтань выглядит таким же незначительным, как та крохотная рыбацкая деревушка, которую он сам должен поглотить. Все сказанное, конечно, не означает, что затея с Дунтанем плоха. Несомненно, при существующем порядке вещей она хороша. Просто это благое начинание ничтожно мало по сравнению с масштабами разворачивающейся на наших глазах экологической катастрофы, которая вызывает беспокойство даже у китайских властей. Как выразился глава Государственного управления по охране окружающей среды КНР Се Чжэньхуа, «сегодня развитие Китая экологически несбалансировано, а когда ВВП страны повысится, ущерб для окружающей среды станет необратимым»9.
Причина трагедии не в самой урбанизации Китая, а в том, как она проходит. Страна повторяет все ошибки Запада, но в куда большем масштабе и десятикратно ускоренном темпе. Разумеется, в конечном итоге не все жители Земли станут горожанами — кто-то же должен будет заниматься сельским хозяйством. Но если мы не научимся строить города по другому, нашей планеты на них скоро просто не хватит. И это возвращает нас к вопросу, ставшему причиной написания этой книги, вопросу, которым люди задаются с тех пор, как одному из них в голову пришла светлая мысль попробовать колоски. Что же нам делать, чтобы избежать катастрофы?
Первые города, рожденные новым типом питания, знаменовали собой конец балансирования человека на грани выживания и зарождение того, что мы называем цивилизацией. Тем не менее принесенная ими свобода никогда не была полной. Приобретя внешний городской лоск, отношения человека с землей в глубинном смысле остались неизменными. Как избранная нами среда обитания, город выражает собой внутреннюю противоречивость нашего образа жизни. Он дает нам кров, но не пропитание. Он дает нам возможность мечтать и в то же время лишает нас четкого представления о нашем месте в естественном порядке вещей. Город — это не добро и не зло, а отражение хаотичного несовершенства человеческого существования. Так или иначе, город — наш общий дом, и от нас зависит, хорошо ли там жить. Вернуться в леса мы все равно не сможем.
Как удовлетворить наши элементарные потребности и при этом оставить место для высоких устремлений? Как по-честному разделить бремя и плоды труда? Как совместить индивидуальную свободу и коллективную справедливость? Эти дилеммы с древних времен волнуют философов и до сих пор остаются в центре внимания политической мысли Запада. В своей самой отвлеченной форме они находят воплощение в традиции утопизма. «Утопия» — это философская уловка; параллельная вселенная, сконструированная в первую очередь для того, чтобы увидеть, каким может быть идеальное общество, освобожденное от пут нашей действительности. Утопия по определению недостижима, но она может послужить вдохновляющим примером при совершенствовании общества в реальных условиях.
Само это слово, которое означает либо «место, которого нет» (по-гречески «у-топос»), либо «благое место» («эу-то-пос»), впервые использовал еще Платон, а в 1516 году сэр Томас Мор выбрал его в качестве намеренно двусмысленного названия для выдуманного им государства. Утопия Мора — это островное королевство, по случайности открытое мореплавателем-португальцем. Оно состояло из 54 примерно одинаковых городов-государств, каждый из которых был расположен так, чтобы соседние поселения не мешали друг другу, но при этом их разделяло не более дня пути. Столица королевства Амаурото стояла на приливной реке и в плане представляла собой квадрат, разделенный на четверти, каждая из которых имела собственную рыночную площадь. Широкие улицы города были сплошь застроены домами, за которыми имелись обширные сады, с энтузиазмом обрабатываемые жителями: «Сады они ценят высоко. Здесь имеются виноград, плоды, травы, цветы; все содержится в таком блестящем виде и так возделано, что нигде не видал я большего плодородия, большего изящества. В этом отношении усердие их разжигается не только самым удовольствием, но и взаимным соревнованием улиц об уходе каждой за своим садом»10.
Пристрастие утопийцев к растениеводству этим не ограничивалось. Детей с малых лет обучали искусству земледелия, и все граждане — мужчины, женщины и дети — по очереди трудились на полях: каждый из них за всю жизнь должен был отработать таким образом по два года. Те, кому это дело нравилось (а таких было немало), могли в добровольном порядке проводить там и больше времени. Вся земля и собственность находились в общем владении, а рабочий день в Утопии длился всего шесть часов, так что у граждан оставалась масса времени для других занятий. Местные коммуны были очень сплоченными, и все семьи регулярно собирались для совместных трапез в общественных залах, где взрослые и дети сидели за одним столом.
Строгая трудовая этика и почти монастырские застольные обычаи свидетельствуют о несомненном влиянии монашеского уклада на социальное устройство Утопии. Однако Мор был не только глубоко верующим человеком, но и гуманистом, так что его утопийцы обожали шутить и считали, что «сама природа предписывает нам приятную жизнь, то есть наслаждение как конечную цель всех наших действий»11. Стиль Мора — чередование иронии, юмора и серьезности — отчасти был мерой самозащиты. Он отлично понимал, что для приближенного Генриха VIII сомнения в существующем порядке вещей могут обернуться внезапным и резким уменьшением продолжительности жизни. И тем не менее в своей «Утопии» он не только смело критикует несправедливости своего времени, но и рисует картину более совершенного общества — солидарного, терпимого, коммунистического в самом широком смысле этого слова, — которая повлияла на все последующие утопические концепции.
Один из самых интригующих аспектов утопизма — неизменность рассматриваемых им проблем. Земля и сельское хозяйство, город и деревня, работа и досуг — из этих базовых элементов строятся все умозрительные общества. Впрочем, есть одна разновидность утопий, в которой их нет, — это мифический потерянный рай, под разными названиями (Аркадия, Эдем, сад Гесперид) присутствующий в традиции трех авраамических религий и предшествующих им древних цивилизаций. В качестве среды обитания человека идиллический и изобильный сад явно не относится к нашему миру: это мечта о жизни, освобожденной от нужды и труда. Одним словом, это видение рая, который человек надеется когда-нибудь себе вернуть.
Тот факт, что мифическая хронология утопизма начинается с сада и им же заканчивается, очень многое говорит нам о городской цивилизации. В лучшем случае она всегда рассматривалась как компромиссное решение.
Конфликт между абстрактным совершенством и несовершенной действительностью служит основой для любого утопического проекта. Даже Платон, никогда не проявлявший особого интереса к повседневным нуждам, разделил свой идеальный полис на городскую и сельскую части, чтобы у каждого гражданина было по два участка земли — один в городе, другой в деревне. Хотя ни он, ни Аристотель не уделяли особого внимания крестьянам (их идеальные города, как и реальный город, в котором они жили, кормили рабы), обоих философов заботил вопрос о самодостаточности полиса. Именно с этих позиций Аристотель критиковал государство Платона за чрезмерную величину: «для указанной массы населения потребуется территория Вавилонии или какая-нибудь другая огромных размеров»12. При этом не стоит думать, что Аристотель ополчается тут на лентяев: напротив, как и Платон, он считал, что в идеальном обществе граждане — но только они — должны быть освобождены от бремени труда, чтобы проводить жизнь в размышлениях13.