Страница 60 из 71
Его большие глаза загорелись, Моав улыбнулась.
— Очень даже представляю: я ведь тоже когда-то все это изучала — правда, я была тогда совсем маленькой… Помню, я чуть с ума не сошла, пока не начало хоть что-то получаться.
— Да, я тоже! — с жаром подхватил Кравой. — Я пока сидел там, похудел чуть ли не вдвое…
Моав сделала удивленные глаза.
— Это ты так похудел?! Как для того, кто просидел год на хлебе и воде, очень даже неплохо!
— Это я уже немного отошел — пока прокатился до озера Мертвых и обратно, хоть на себя стал похож.
Глаза Моав расширились еще сильнее.
— Ты ездил к озеру Мертвых?
— Да, сразу оттуда и поехал, Лагд сказал, чтобы я посмотрел на своего авлахара. На всякий случай — говорят, в последнее время рыси все чаще нападают на эльфов. Время такое неспокойное, все готовятся к войне — ну, да ты ведь все знаешь…
Моав нервно сглотнула; ее лицо как будто побледнело.
— Ну, так и кто он?.. Ты видел его?
— Да в том-то все и дело, что нет… Турид не дал мне даже подойти к воде! — с досадой ответил Кравой. — Сказал, еще не время нам охотиться друг на друга — мол, мы оба нужны для Великой битвы. И еще сказал, что тот, кого я считаю своим врагом, еще успеет стать моим другом — представляешь!
— Это как?!
— А вот этого он как раз и не сказал.
— Странно, — протянула Моав. — Я еще никогда не слышала, чтобы Турид вмешивался в дела душ…
Она задумалась, ее лицо стало сосредоточенно серьезным, но Кравой, поглощенный собственным ходом мыслей, этого не заметил.
— Вот и я не слышал, а видишь, как все обернулось! Ну и ладно — думаю, я смогу дать отпор, если кому-то вдруг приглянется моя душа, — последние слова он произнес заносчиво, вскинув голову, точно норовистый жеребец.
Моав снова улыбнулась. Кому, как ни ей, было знать о том, что солнечный эльф с детских лет мечтал о славе: одинаково искусный в борьбе, плавании, беге, езде верхом, он всегда делал все возможное, чтобы быть первым во всем. Кравой заметил эту улыбку и тут же смутился своей горячности.
— Я ведь, правда, уже многому научился!..
— Да я верю тебе, верю, — рассмеялась Моав. — За такую прилежность ты заслужил вкусную награду.
И, выбрав самое красивое пирожное, она аккуратно положила его на тарелочку и протянула Кравою. Их пальцы соприкоснулись, жрец солнца вспыхнул и опустил взгляд в пол.
— Ты слишком добра ко мне, — сбивчиво проговорил он, беря тарелку — надо же, Моав не забыла, что он любит сладкое!
— Я-то уж знаю, что такое жить без сладостей! Ты не представляешь, как я страдала без пирожных, пока была за горами… — произнесла она. И тут же осеклась.
Кравой замер, не донеся пирожное до рта, и удивленно взглянул на нее.
— Ты была в Галлемаре? Что ты там забыла?!
Она смутилась.
— Да надо было сделать одно дело.
— Ну и как, оно уже кончено?
— Почти…
— Ну вот и хорошо, а то мало ли что там с тобой может случиться, — облегченно сказал Кравой и принялся уничтожать пирожное.
Моав занялась тем же — таких двух сладкоежек, как эти двое, надо было еще поискать. В комнате воцарилась сосредоточенная тишина. Разламывая ложечкой шоколадную глазурь, маленькая эльфа то и дело взглядывала на друга детства. Произошедшая за время их разлуки перемена впечатлила ее — они оба были еще в том возрасте, когда за каждый год во внешности происходят заметные преображения.
Из непоседливого юноши Кравой превратился в полного сил воина, прекрасного, как ясный летний день, горячего, как само солнце. Соки жизни пьянили его, бурлили в крови, выплескиваясь обжигающим взглядом и веселым смехом. Он жил, вдыхал полной грудью, радовался каждому ясному дню и безмерно желал: долгие годы желал тонкого тела Моав, ее губ и глаз, вздохов и поцелуев. Желал с того с самого дня, как впервые заметил, что смешливая девчонка превратилась в красивую стройную девушку — этот день стал началом пытки Кравоя.
Теперь же, когда она была так близко, его одолевала странная робость. Его, Душу Огня, о смелости которого ходили легенды. На праздновании в честь летнего солнцестояния он первым из всех краантль вызывался прыгнуть на спину огромному жертвенному быку, и ни одна жилка в нем не трепетала при виде мчащегося на него грозного животного. При одном же виде синих глаз Моав его сердце начинало колотиться, грозя выскочить из груди, а язык точно прилипал к небу. Даже намеком не смел он поведать ей о своих чувствах — лишь восхищенно смотрел на нее и ел пирожное…
Наконец, сладости были съедены, и друзья разговорились. Сидя на подушках, Моав жадно расспрашивала краантль обо всем, что произошло в Рас-Сильване за время ее отсутствия. О себе же она говорила мало, несмотря на настойчивые расспросы Кравоя. Намного охотнее она интересовалось его судьбой.