Страница 19 из 40
— И как она бегает, ведь босиком же! — раздраженно бормотал сержант Сердюк, зализывая царапину на запястье.
Включили фонари. Добрались до безымянного ручья, он пробирался между валунов, петляя и кое–где пенясь. Пробежавший по нему луч фонаря на секунду превратил его в чудесное видение. За одним из поворотов стоял густой устойчивый шум. Водопад?
— Шерстюк.
— Слушаю, товарищ майор.
— Сходи, взгляни.
— Ага.
— А мы с Сердюком посмотрим вон в той норе.
Между двумя торчащими на манер гнилых зубов камнями чернело подозрительное углубление. На расстоянии, на котором находились майор и сержант, свет фонарика не исчерпывал эту черноту до конца.
Дрынов и Сердюк начали осторожно, переступая с камня на камень, подниматься вверх по течению и одновременно в сторону от него.
— Сердюк, — прошипел предупреждающе командир.
Сержант вытер пот со лба и дослал патрон в патронник.
— Отставить! В кого ты собираешься стрелять?
— Она же психованная, товарищ майор, цапнет еще.
— А ты аккуратно, прикладом.
Нора приближалась. Определенно, это было чье–то жилище. Вряд ли человека. Майор с сержантом спешили все меньше, но все больше и больше утверждались в убеждении, — внутри кто–то есть.
Дрынов остановился, сержант сделал то же и внутренне собрался, ожидая, что сейчас получит какой–нибудь неприятный приказ. Но майор взял все на себя. Приставным шагом он преодолел последние метры, выставил перед собою ствол автомата и начала наклоняться.
И тут раздался страшный крик. Кричал сержант Шерстюк. Он добрался до ручейного водопада, свесился рядом со струею воды, чтобы посмотреть, что делается под этим выступом. Из холодной темноты бездны выплыли две руки и обвили ему шею. Чьи–то губы запечатлели у него на подбородке поцелуй. Ледяной, но страстный. И сержант, конечно, закричал.
А потом было все хорошо. Горел костер, трясущаяся, замотанная в суровое одеяло, девица пила горячий чай из алюминиевой кружки, смотрела перед собой плавающим, бессмысленным взором. Шерстюк обрабатывал ей израненные подошвы и колени йодом. Сердюк следил за тем, чтобы не распахивалось одеяло, ибо вид женской наготы в данном случае, был жалок и нелеп. Дрынов вел допрос. Предварительно он потребовал с базы по рации собаку, было ясно, что без нее не обойтись. В течении первых десяти минут допроса, удалось установить лишь имя несчастной.
— Маша, я Маша, Машутка. Машенька. (Плевок в физиономию Сердюка). А может я Ундина, Ун–ди–на.
— Странная фамилия, товарищ майор, — мнение Шерстюка.
— По слогам: Ун–ди–на, чтобы ты, блин (попытка плюнуть в физиономию майора) ничего не думал. А вообще прикольно, да. Но мне в лом, в ло–ом! Холодно. Мороза, у вас тут мороза!
Оплеуха, аккуратно влепленная майором не вразумила ее, она занялась своими волосами, напоминавшими бледно рыжего цвета паклю.
— А может я Вероника, у меня волосы, блин, как у нее.
— Может быть, укол? — тихо спросил Шерстюк.
— Какой угол! Ты знаешь, чем она наширялась? — Дрынов нервно скреб шею, — лучше мазь достань.
— Мазь?
— Ну, от комаров. И ее придется намазать, а то загрызут, к хренам, до утра. А завтра собачка нам подскажет, откуда гражданка Ундина, прискакала на этот ручей.
Передавая майору тюбик с мазью, Шерстюк поинтересовался.
— Всю?
— Что «всю»?
— Обмазывать будем, всю?
Дрынов усмехнулся.
— Нет, конечно. Одно место трогать не будем.
Сердюк с удовольствием, но неприятно загоготал.
16
Когда мы отъехали от нашей милой дачки километров тридцать, мне пришло в голову, что дальше на этой машине передвигаться небезопасно. Это их машина. Где–нибудь в ней обязательно припрятан радиомаяк. Нажимается особая, невидимая кнопка и на пульте, перед рылами неведомых мне дежурных, загорается сигнал тревоги.
Надо было сообразить раньше. Стыдно мне. Стыдно, но отчасти извинительно. На меня обрушился целый водопад воспоминаний. Или нет, не водопад, фонтан. Он ударил откуда–то снизу, из глубины, прямо в мозг. Даже во время возни с охраной, когда падали люстры, крошилась штукатурка, лопались вокруг стеклянные шкафы и орали верные долгу идиоты (никто не попытался просто лечь и затихнуть), я ни на секунду не выходил из состояния этого бешеного, нарастающего подозрения. Значит вот какой я! Не только не Анатолий Борисович, но даже не Сергей Сергеевич, и Мандела не мое дело. Значит, вот почему меня сначала прятали в жировом мешке, а потом — кормили под дулом автомата! Уроды, уроды! уроды! Они не понимают, что они сами уроды!
— Стой, — приказал я Роберту. Он с такой скоростью выполнил приказ, что я ударился грудью о переднее сиденье. да, он теперь все мои приказы будет выполнять беспрекословно, и так быстро, как только возможно.
— Выходи из машины.
Мы остановились посреди небольшого поселка, прилепившегося с двух сторон к скоростной магистрали. Магазин со стеклянной витриной, цементная автобусная остановка, бабки с ведрами, мальчишки с удочками, заборы, домишки, зевает привязанная к столбу лошадь.
— Оставь ключи в замке, дверь не захлопывай. Теперь тормози какой–нибудь транспорт.
— Какой? — смотрит на меня испуганно. Даже поглупел от страха.
— Легковушку. Любую. Без пассажиров. До города.
— До какого? — спрашивает. А я не знаю, что ему ответить. Почему–то мне на секунду стало стыдно своей неосведомленности. Рецидив, реликт, рудимент. И я разозлился на себя и на него за эту нелепую слабость.
— Еще раз задашь глупый вопрос…
Роберт, на подгибающихся ногах побежал навстречу автомобильному потоку.
Я подумал, что надо бы обыскать моего дружка, сигнальное устройство он может таскать у себя в кармане. Когда мы уселись на заднее сиденье изрядно просевшего жигуленка, я сказал ему:
— Дай мне твой бумажник.
В потертом портмоне оказалось с полмиллиона рублей и тоненькая пачка Адамсов. Деньги я переложил себе в карман. Кожаный сейф выбросил в окно.
— Телефон, пейджер, авторучку, расческу, значки эти дурацкие, что там у тебя еще? Эти металлические пуговицы мы тоже на всякий случай отдерем.
Все вышепроименованные вещи по очереди вылетали в открытое окно. Интересно, что думает о нас водитель. Впрочем, совсем неинтересно.
Откуда–то всплыл в сознании образ вещающей пачки сигарет.
— Ты куришь?
— Нет, — просипел он, ослабляя узел галстука.
— Правильно, — сказал я, — очень у этой висячей тряпки толстый узел. И плотный. Выбрось и его.
— Может быть рот открыть. Там у меня коронки, мосты, — чуть вспылил Роберт, стараясь мне продемонстрировать абсурдность моих подозрений.
— Лучше закрыть, — поглядел я на него и он все вспомнил, и съежился.
Спина водителя сделалась мокрой, его пугала наша передвижная разборка. Жаль. С ним тоже придется что–то делать. Денег он у нас не возьмет, зато запомнит. И может быть даже, заявит куда следует.
Слева вдруг накатился городишко, над одноэтажными домиками поднялась кирпичная, утонченная в талии каланча, а сразу вслед, высокий полупрозрачный мост.
— Там что, станция?
— Корженевка, — просипел водитель.
— Электрички останавливаются?
— Да.
— Так ты вороти туда, браток.
Он не стал спорить, хотя Роберт с ним договаривался о другом маршруте следования.
Объезжая лужи, мы выкатили на привокзальную площадь. Я наклонился к нашему услужливому автомобилисту, и прошептал на ухо словцо. После этого мы с Робертом одновременно покинул машину. Когда мы уже поднимались по ступенькам на платформу, сзади раздался растерянный, испуганный голос.
— Ребята, ребята, а мне куда, мне?
— Скажи ему.
Роберт не задумываясь, крикнул:
— В Медведково тебе. Мед–вед–ко-во.
Вагон оказался полупустым. Мы уселись друг напротив друга. Роберт смотрел в окно, а я разглядывал его, запоминал. Он делал вид, что взял себя в руки, несмотря на то, что находится у меня в руках.
— Ну что, Роберт Игоревич, надо начинать.