Страница 64 из 126
Следующий оказался лузитаном, сбежавшим с нашей территории и осевшим в конце концов среди веттонов — эдаким политическим эмигрантом. В набегах на нас не участвовал, но под Толетумом был оба раза, и оба раза сражался против нашего союзного римлянам контингента.
— Направо! — постановил Сапроний после некоторых раздумий.
А вот лузитана помоложе, точно так же ушедшего от нашего завоевания, но участвовавшего в попытке набега на наши рубежи, он завернул налево.
— В чём смысл разделения? — не въехал Серёга.
— Увидишь, когда он рассортирует всех, — хмыкнул я, — Тут тонкая политика…
Толпа ожидавших решения своей участи была ещё приличной, и разбор их дел мог затянуться надолго. Человек пять только и рассортировали, когда к разбиваемому у самой деревни лагерю подтянулся и наш обоз, а к нам подъехал Трай, отряд которого Нобилиор после взятия Толетума послал с нами в качестве ответной союзнической помощи. Как раз наш обоз вместе с частью наших легковооружённых его кордубцы и охраняли.
— Я бы просто повесил каждого десятого, а из оставшихся половину угнал бы в рабство, — проворчал кордубский аристократ, наблюдая это медленное судилище.
— И я бы тоже, если бы мы не имели видов на эти земли и на всех этих людей в будущем, — ответил я ему, — Но мы надеемся, что когда-нибудь все они станут нашими, и поэтому с ними у нас — тонкая политика, — напустил я ему тумана, как и Серёге.
— Приучаете будущих подданных к справедливости их будущей власти? — тут же въехал в суть Трай.
— Вроде того. Что вины не спустим, но и безвинно не обидим.
— Ну, если вы рассчитываете их заполучить — тогда, конечно, смысл есть…
Мы прошлись по захваченной деревне, которую солдатня походя избавляла от лишнего имущества, а заодно и приводила в относительный порядок, разбирая трупы. Наших пало немного — со своего места мы не насчитали и десятка, так что, скорее всего, десятка полтора окажется, максимум — два. Тоже безобразие, если учесть, что настоящих вояк в деревне на момент её штурма оставалось уж всяко не больше, но уличные бои и зачистка — занятие сволочное, и у солдат в нём преимущества перед знающей здесь каждый угол деревенщиной невелики — не то, что в чистом поле. Да и раненых для этой дыры что-то многовато получилось…
— Твоя центурия, кажется, разместилась поодаль, Курий? — я узнал легионера, склонившегося у костра над одним из раненых.
— Я отпросился у центуриона, почтенный, — ответил знакомый, — Сына вот зацепило. В первый раз призван, так весь поход везло, а сейчас вот, на пути домой…
— Рана серьёзная?
— Неприятная, почтенный. Остриём фалькаты в бок — небольшая, но глубокая. Вроде бы, ничего важного и не задето, но плохо будет, если загноится…
— Что ты ему под повязку кладёшь?
— Да вот, лист подорожника разжевал…
— Пыльный, даже в воде не промыл! Выбрось-ка эту дрянь! Амбон! Ну-ка, неси сюда мою сумку — ту небольшую, которая со всякой мелочёвкой! — слуга быстро нашёл и принёс требуемое, — Так, для начала промоем рану вином, — я достал серебряную фляжку, — Нет, сперва дадим глотнуть — осторожнее, не захлебнись! Небось, ни разу в жизни такого не пробовал? Потом будешь хвастаться друзьям, что пил в походе элитное карфагенское, гы-гы! А теперь — терпи, боец, центурионом будешь…
Вино, конечно, не чистый спирт — на будущее, кстати, надо обязательно взять на заметку, но сколько-то спирта в нём всё-же есть — не зря же южане пьют слабенькое вино вместо воды, хоть какое-то обеззараживание. Но и щиплет маленько, не без того — вон как парень поморщился, когда рану ему промывали. В качестве награды за терпение я дал ему глотнуть ещё. Потом достал маленькую тыквенную баклажку, вытащил пробку и вытряс из неё пару кусочков застывшей красноватой смолы, при виде которой у Трая аж челюсть отвисла. А я расстелил поданную мне Амбоном чистую тряпку, положил на неё плоский камешек и растолок на нём смолу в порошок набалдашником рукояти кинжала. Потом капнул туда несколько капель оливкового масла и хорошенько размешал в нём порошок, получив густую мазь.
— Вот этим мы ему сейчас рану смажем — вот так, много не надо. А эти остатки, Курий, спряч — используешь потом для следующих перевязок. И на вот ещё на запас, — я вытряхнул ему ещё три кусочка смолы, — Ты запомнил, как это делается? Если не найдёшь масла, то годится и свежий жир — лучше овечий, но сгодится в случае чего любой, хоть кроличий, лишь бы свежий был…
— Постой, Максим! Это же… Это же драгоценная кровавая смола с далёких Островов Блаженных, которую привозят финикийцы?! — Трай, похоже, не верил своим глазам.
— Ага, она самая, если жена ни с чем не перепутала, — ответил я ему с самым невозмутимым видом, хотя едва сдерживал смех от его ошарашенной физиономии, — Дала вот с собой на всякий случай, но нам никому не понадобилось. Не пропадать же добру впустую, верно?
— Аааа, — кордубец добротно выпал в осадок.
— На вот и тебе — вдруг пригодится? — я отсыпал несколько кусочков и ему, добивая его окончательно.
— Это же смола страшно редкого дерева, которое должно расти тысячу лет, пока не начнёт выделять её…
— Ну, не тысячу — это финикийцы врут развесившим уши ротозеям, чтоб цену своему редкому товару ещё набить. Всего-то пару-тройку столетий…
Курий от услышанного прихренел, конечно, похлеще Трая, и я махнул ему рукой — не зевай, типа, а то ещё, чего доброго, муха в рот залетит.
— Макс, а чего это за хрень такая? — заинтересовался Володя.
— А тебе разве Наташка не рассказывала? Есть такое «драконово дерево» — на Канарах растёт и местами на африканском берегу, но на материке редкое. Растёт, сволочь, медленно, а вот эту смолу начинает давать только в старости, в возрасте эдак пары-тройки столетий. В общем, все смолоносные деревья у дикарей наперечёт, так что бесхозное ты у них хрен найдёшь. А смола целебная, и на её основе бальзамы всякие делают, а добывают её мало, так что ценится высоко. А финикийцы ей ещё и спекулируют…
— Так, перевязку закончили? А теперь — рассказывай, боец, как ты ухитрился в первом же походе лишнюю дырку схлопотать?
— Да сдуру, почтенный. Пока было с кем сражаться — сражался, как учили, даже уложил одного и ранил двоих, а тут настоящие противники кончились, остались одни неумехи, ну я и расслабился. Почти все оружие побросали, мы уже пленников на площадь сгонять начали, и тут баба на глаза попалась, а может и девка ещё — красивая, сучка, я и положил на неё глаз. Хотели с приятелями её полапать, да в ближайшую халупу затащить, чтоб поближе познакомиться, а она с фалькатой оказалась. Одному из наших плашмя по шлему заехала, другому даже меч выбила — ловкая, стерва! Можно было, конечно, мечом проткнуть её запросто, но ведь не хотелось же! И плашмя клинком глушить тоже не хотелось. Хотел щитом её фалькату в сторону отжать, а она — хвать левой рукой за край щита, а рукоятью фалькаты мне по лбу! Я растерялся, а она выскользнула и в бочину мне ткнула. Я тогда и не понял, что произошло — не почувствовал в тот момент, просто рассердился, хотел фалькату ей из рук выбить как учили, размахиваюсь — больно! Тут ваши наёмники подоспели и сразу же её обезоружили, вязать начали — а меня закружило, в боку болит, щупаю — кровь. Тогда только и понял, что она меня продырявила. Потом свалился, очнулся вот — отец уже со мной возится как с малым ребёнком. Плевать на боль, но обидно же! Какая-то баба!
— Бывает, гы-гы! Но наверное, не такая уж и «какая-то», раз уж ты глаз на неё положил? Как выглядит, запомнил?
— Запомнил — красивая, сучка! Светленькая такая — ну, не совсем уж светлая, но посветлее наших. И в синеватой тунике с широким тёмным поясом, а поверх неё — чёрный плащ с ремёнными лямками на плечах…
— Кажется, я видел одну такую в толпе пленных — эффектная! — припомнилось Серёге.
— Точно, была там такая! — вспомнил и я, — Я могу уточнить, и если та самая, так выпросить у Сапрония в счёт моей доли добычи, что ли? Подарить её тебе, боец?
— Да ну её, почтенный! — простонал парень, — Видеть не могу! Это ж надо было — так меня опозорить! С веттонами этими дрался, потом с карпетанами, на стену Толетума лез, потом снова с этими веттонами, и только пара ссадин, уже на следующий день заживших, а тут — какая-то баба!