Страница 74 из 84
10 декабря
День знаменательный, и как бы я его Мог описать, когда бы был поэтом! По приказанью старца моего Поехал я рубить дрова с рассветом В сосновый бор. Я помню, в первый раз Я проезжал его, томим тяжелой думой; Октябрьский серый вечер гас, И лес казался мне могилою угрюмой – Так был тогда он мрачен и уныл! Теперь блеснул он мне краоою небывалой. В восторге, как ребенок малый, Я вежды широко раскрыл. Покрыта парчевым блестящим одеяньем, Стояла предо мной гигантская сосна; Кругом глубокая такая тишина, Что нарушать ее боялся я дыханьем. Деревья стройные, как небеса светлы, Вели, казалось, в глубь серебряного сада, И хлопья снежные, пушисты, тяжелы, Повисли на ветвях, как гроздья винограда. И долго я стоял без мыслей и без слов… Когда же топора впервые звук раздался, Весь лес заговорил, затопал, засмеялся Как бы от тысячи невидимых шагов. А щеки мне щипал мороз сердитый, И я рубил, рубил, один в глуши лесной… К полудню возвратился я домой Усталый, инеем покрытый. О, никогда, мои друзья, Так не был весел и доволен я На ваших сходках монотонных И на цинических пирах, На ваших раутах игриво-похоронных, На ваших скучных пикниках12 декабря
Неверие мое меня томит и мучит, Я слепо верить не могу. Пусть разум веры враг и нас лукаво учит, Но нехотя внимаю я врагу. Увы, заблудшая овца я в божьем стаде… Наш ризничий – известный Варлаам – Читал сегодня проповедь об аде. Подробно, радостно, как будто видел сам, Описывал, что делается там: И стоны грешников, молящих о пощаде, И совести, и глаз, и рук, и ног Разнообразные страданья… Я заглушить в душе не мог негодованья. Ужели правосудный Бог За краткий миг грехопаденья Нас мукой вечною казнит? И вечером побрел я в скит, Чтоб эти мысли и сомненья Поведать старцу. Старец Михаил Отчасти только мне сомненья разрешил. Он мне сказал, что, верно, с колыбели Во мне все мысли грешные живут, Что я смердящий пес и дьявольский сосуд… Да, помыслы мои успеха не имели!20 декабря
Увы, меня открыли! Пишет брат, Что всюду о моем побеге говорят, Что все смеются до упаду, Что басней города я стал, к стыду друзей, И просит прекратить скорей Мою, как говорит он, «ескападу». Я басня города! Не всё ли мне равно? В далекой, ранней юности, бывало, Боялся я того, что может быть смешно, Но это чувство скоро миновало. Теперь, когда с людьми все связи порваны, Как сами мне они и жалки, и смешны! Мне дела нет до мненья света, Но мнение одно хотел бы я узнать… Что говорит она? Впервые слово это Я заношу в заветную тетрадь… Ее не назвал я… но что-то Кольнуло сердце, как ножом. Ужель ничем, ничем: ни трудною работой, Ни долгою молитвой, ни постом Из сердца вырвать не придется Воспоминаний роковых? Оно, как прежде, ими бьется, Они и в снах, и в помыслах моих, Смешно же лгать перед самим собою… Но этих помыслов я старцу не открою!24 декабря
Восторженный канон Дамаскина У всенощной сегодня пели, И умилением душа была полна, И чудные слова мне душу разогрели. «Владыка в древности чудесно спас народ, Он волны осушил морские…» О, верю, верю, он и в наши дни придет И чудеса свершит другие. О Боже! не народ – последний из людей Зовет Тебя, тоскою смертной полный… В моей душе бушуют также волны Воспоминаний и страстей. О, осуши же их своей могучей дланью! Как солнцем, освети греховных мыслей тьму… О, снизойди к ничтожному созданью! О, помоги неверью моему!31 декабря
На монастырской башне полночь бьет, И в бездну падает тяжелый, грустный год. Я с ним простился тихо, хладнокровно, Один в своем углу: всё спит в монастыре. У нас и службы нет церковной, Здесь Новый год встречают в сентябре. В миру, бывало, я, в гостиной шумной стоя, Вел тихий разговор с судьбой наедине. Молил я счастия – теперь молю покоя… Чего еще желать, к чему стремиться мне? А год тому назад… Мы были вместе с нею, Как будущее нам казалося светло, Как сердце жгла она улыбкою своею, Как платье белое к ней шло!11 января
Сегодня сценою печальной Весь монастырь взволнован был. Есть послушник у нас, по имени Кирилл. Пришел он из Сибири дальной Еще весной и все привлек сердца Своею кротостью и верой без предела. Он сын единственный богатого купца, Но верой пламенной душа его горела От первых детских лет. Таил он мысль свою, И вот однажды бросил дом, семью, Оставивши письмо, что на служенье Богу Уходит он. Отец и мать Чуть не сошли с ума; потом его искать Отправились в безвестную дорогу. Семь месяцев, влача томительные дни, По всем монастырям скиталися они. Вчера с надеждою последней Приехали сюда, не зная ничего, И нынче вдруг за раннею обедней Увидели Кирюшу своего… Вся братия стояла у собора, Кирилл молчал, не поднимая взора. Отец – осанистый, седой как лунь старик – Степенно начал речь, но стольких впечатлений Не вынесла душа: он головой поник И стал пред сыном на колени. Он заклинал его Христом Вернуться снова в отчий дом, Он говорил, как жизнь ему постыла… «На что богатства мне? Кому их передать? Кирюша, воротись! Возьмет меня могила – Опять придешь сюда: тебе недолго ждать!» Игумен отвечал красноречиво, ясно, Что это благодать, а не напасть, Что горевать отцу напрасно, Что сын его избрал благую часть, Что он грехи отцовские замолит, Что тяжело идти от света в тьму, Что, впрочем, он его остаться не неволит: «Пускай решает сам по сердцу своему!» А мать молчала. Робкими глазами Смотрела то на сына, то на храм, И зарыдала вдруг, припав к его ногам, И таял белый снег под жгучими слезами. Кирилл бледнел, бледнел; в душе его опять, Казалось, перелом какой-то совершался, Не выдержал и он: обняв отца и мать, Заплакал горько… но остался. Так наша жизнь идет: везде борьба, разлад… Кого ж ты осудил, о правосудный Боже? И правы старики, и сын не виноват, И долгу своему игумен верен тоже… Как разрешить вопрос? Что радость для одних, Другим – причина для страданья… Решать я не могу задач таких… Но только матери рыданья Сильней всего звучат в ушах моих!