Страница 61 из 154
Монастырь белой громадой нависал над морем. Мы миновали огромные блоки сгоревших зданий на берегу. Войдя в ворота монастыря и поцеловав, как все остальные, привратные иконы Матери Божией и великомученика Пантелеймона, я увидел много знакомых монахов из Лавры, прежде меня уехавших на Афон. Мне стало легче: среди них я уже не чувствовал себя одиноким. В узкой высокой келье я постепенно пришел в себя. Смутный гул моря доносился в открытое окно, не уменьшая духоты.
Прожив несколько дней в монастыре и приняв участие в монастырских литургиях, я взял благословение у духовника, бывшего лаврского иеромонаха, на паломничество по Святой Горе. Не зная греческого языка, я пребывал в недоумении: куда сначала отправляться и с кем?
Беседуя с монахами Русского монастыря, я спрашивал: есть ли сейчас на Афоне старцы? Но часто слышал один ответ:
— Не знаем никаких старцев. У нас свой старец — игумен! Мы по чужим монастырям не ходим…
Такое объяснение и обрадовало, и опечалило меня. Обрадовало твердой приверженностью к духу своего монастыря и опечалило отсутствием сведений о духовной жизни на Святой Горе. Святость, горение души, драматизм и борения духа Афонских отцов, о которых неоднократно я читал в книгах, вдохновляли мое сердце на поиски современных подвижников в неведомой для меня монашеской стране.
Прошла уже неделя моего пребывания в Свято-Пантелеимоновом монастыре, когда однажды вечером меня известили, что приехал из Троице-Сергиевой Лавры какой-то иеродиакон, который знает греческий. Им оказался, к моей великой радости, хороший знакомый с «подсобки» — нашего лаврского скита, молоденький монах Агафодор, приехавший сюда на две недели. Он ожидал приезда на Афон родственников — одного протоиерея и своего двоюродного брата, сотрудника ОВЦС, со своим другом. Я неотходно прилепился к иеродиакону.
— Что, батюшка, нравится вам на Афоне? — голосом знатока святогорских обычаев спросил он, приехав на Святую Гору уже третий раз. Он учился теперь в Афинах на богословском факультете.
— Очень нравится, только никак не привыкну к монастырскому времени. Боясь опоздать на ночную службу, прихожу к закрытому храму и сижу возле дверей, пока не откроют…
— Так будильщик по коридорам ходит! По его колокольчику и вставайте.
— У меня быстро встать не выходит, поэтому раньше поднимаюсь. А во времени путаюсь.
Иеродиакон принялся мне объяснять разницу во времени по большим часам на колокольне. Я попросил у него совета: у кого можно разузнать что-нибудь об афонских Старцах? Первым делом мы с ним отправились к монаху Лазарю, монастырскому иконописцу.
— Серьезный монах, — толковал мне иеродиакон. — Он лично был знаком с современным пророком отцом Порфирием! Его в Греции очень почитают…
— А этот отец Порфирий еще жив? — затаив дыхание, спросил я.
— Уже умер. Под Афинами у него маленький женский монастырь остался, который он основал.
— Он там и лежит сейчас? — Мне интересны были все детали жизни этого человека.
— Этот старец великой благодати сподобился еще в юном возрасте на Афоне, в Кавсокаливском скиту, где был послушником. Интересно, что благодать к нему перешла после встречи с неизвестным русским подвижником. Перед смертью он завещал похоронить его в Кавсокаливии, а мощи скрыть. Ученики так и поступили. Где его косточки сейчас, никто не знает…
— А книги о нем есть?
— Есть немного, но все на греческом. На русский пока не перевели, поэтому в России отец Порфирий неизвестен, — рассказывал иеродиакон, когда мы поднимались по лестнице в иконописную мастерскую. На нашу молитву и стук в дверь отозвался глухой тихий голос. Нам навстречу встал из старенького потертого кресла грузный монах средних лет, похоже, долго и сильно болеющий. Прихрамывая, он подошел к нам и взял у меня благословение. Жестом он пригласил нас присесть на старые скрипящие стулья. Вдоль стен стояло множество старинных икон, ждущих реставрации.
— Отец Лазарь, просим прощения, что беспокоим вас, — начал иеродиакон. — Это иеромонах Симон, пустынник с Кавказа, хочет расспросить вас о старце Порфирии.
— Это был удивительно благодатный старец. Греки называли его великим пророком, потому что он видел все, что на небе и под землей. — Отец Лазарь говорил об отце Порфирии с глубоким благоговением. — Любого человека знал как свои пять пальцев. Мог даже под землей видеть воду и указывать на нее людям, а в Греции, особенно на островах, с водой большая проблема.
— Мне сказали, что вы встречались с ним, это так, отец Лазарь? — задал я волновавший меня вопрос. Монах не спеша налил нам воду в стаканы и поставил на столик тарелочку с лукумом.
— Встречался, Бог привел к нему, и не один раз. Помню, взял он меня вот так рукой за подбородок и стал перечислять все мои болезни, о которых я тогда понятия не имел. Сказал, что вены у меня на ногах плохие, а потом обнаружилось, что у меня тромбофлебит. Сильно от него страдаю, но слава Богу за все! Еще мне предсказал опасность рака, но пока вроде ничего такого нету…
— А о духовной жизни говорили с ним? — Она интересовала меня больше всего.
— Говорили, но я, к сожалению, не записывал слов старца… — Иконописец помолчал, вспоминая. — Так, по памяти, кое-что помню… Он всегда говорил, что любовь — высшая цель развития человеческой души. Если ты монах, то должен жить и действовать ради любви, а если создаешь семью, то тоже лишь ради любви. Еще помню, он втолковывал мне, что Православие — это не только лишь то, что пребывает исключительно в храмах и в Священном Писании. Это прежде всего правое, или, иначе, правильное постижение Бога, правильное Богопознание, а проявляется оно в нас через правильное исповедание Божественной Истины.
Удивлял он меня тем, что говорил следующее: не всякое обстоятельство есть зло, как мы думаем. Бог разоряет тех, кто жаден, попускает болезни тем, кто грешит, и попускает преждевременную смерть тем, кому не полезно оставаться живым. Бог премудро наводит голод, засуху, всякие ливни и грады, чтобы остановить грех людей. Старец рассказывал мне, что все эти природные напасти — бичи для народов, отпадающих от Бога.
— А что-нибудь из изречений отца Порфирия о молитве вам доводилось слышать?
Отец Агафадор уже поглядывал на меня нетерпеливо, показывая, что пора закругляться.
— О молитве он так говорил: если все наши действия, когда мы сидим, ходим, едим, спим или говорим, наполнить молитвой, то мы все непременно спасемся милостью Божией. Но для меня, грешного, — это высокая мера, очень высокая. К примеру, подобное изречение Старца: безмолвие — это когда монах един с единым Богом, мне, конечно, исполнить пока не по силам. Но, думаю, все это он не для меня говорил, потому что я не восшел все еще в такую меру…
— А о своем жизненном пути вы спрашивали у отца Порфирия, отче?
— Это для меня тогда был самый главный вопрос: податься в монастырь или просить себе келью на Афоне? Вот старец мне и сказал: «Твой путь- это монастырь. Держись его до конца, никуда не уходи!» Конечно, после стольких лет в монастыре иной раз тянет уйти на келью, но я не ухожу, помню слова батюшки… — Монах внимательно посмотрел на меня. — А как там у вас на Кавказе с молитвой? При отце Софронии тоже приезжал кавказский пустынник. С ним когда-то Силуан о молитвенном делании толковал…
— Если сказать кратко, начинали мы с богослужебного суточного круга по книгам — вечерня, повечерие, полунощница, утреня ночью, потом часы и ночная литургия по воскресеньям. А когда сердце разгорелось к молитве по четкам, то сначала вместо кафизм читали с благословения отца Кирилла, лаврского духовника, по три четки за каждую кафизму, а потом на канонах перешли на Иисусову молитву. Так потихоньку и привилась эта молитвенная практика… — поведал я монаху, который с любопытством слушал мое повествование.
— А Добротолюбие читаете? — вдруг спросил он.
— Конечно, все эти Отцы из Добротолюбия в пустыне для нас — великая опора!
На мои слова отец Лазарь внезапно предложил: