Страница 48 из 154
— Отче, дорогой, я полностью разбит и подавлен, не знаю, смогу ли я еще когда-нибудь приблизиться вновь к тому, как вы благословили мне жить, — утверждаться в непрестанной Иисусовой молитве. Мне кажется, что я ее теряю… — В сильном томлении духа сами собой изливались мои сокровенные душевные терзания.
— Когда ты болен и болезнь не проходит, помни, что она поистине послана тебе Богом для духовного обучения в искреннем смирении, поэтому не пугайся таких обстоятельств, возрастая в молитве, когда здоров. Если ты подавлен скорбями, напоминай себе, что твои несчастья пришли к тебе по твоим грехам для твоего упражнения в покаянии, потому сделай покаяние и обуздание ума своей духовной практикой. Неисходно следуй евангельским заповедям и взойдешь к полноте благодати Божией. Будь неизменно терпелив и через смирение придешь к Христовой Любви. Если молитва вошла в сердце, то ее уже не утратишь, даже если очень захотеть… Так говорили Глинские светильники Божии. Когда суровые обстоятельства ослабляют твое усердие, нужно всегда возгревать молитву, возгревать, отец Симон, чтобы она не остыла. — Старец приподнялся и приблизил ко мне голову. — Мир души, которому я учил тебя, со временем приводит к бесстрастию, а бесстрастие — это дыхание бессмертия… Истинная любовь во Христе приходит только в бесстрастии. Корень этого бесстрастия, или мира души, — смирение, плод — бесстрастная любовь. Стяжи бесстрастие, Симон, даже ценой своей жизни, ибо, утратив жизнь, обретешь ее во Христе. Сказано святым апостолом: Воля Божия есть освящение ваше (1 Фес. 4:3).
Я молчал, пытаясь осмыслить услышанное, затем сказал, волнуясь:
— Батюшка, родной, спасибо за наставление! Но я никогда даже не помышлял о том, что бесстрастие можно достичь таким грешникам, как я! Ведь это привилегия лишь великих святых, — в отчаянии выпалил я свое соображение, не решаясь взглянуть в лицо старца.
— А святые и бесстрастные откуда же брались? Из таких же грешных людей, как и мы… Ревнуй о бесстрастии, если желаешь узнать, что такое возлюбить Бога всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, — промолвил отец Кирилл, твердо и ясно выговаривая слова.
Но меня охватили сомнения.
— Отче, это стяжание бесстрастия в моем нынешнем устроении может растянуться на долгие годы… Успею ли я?
— Не на долгие годы, а на всю жизнь монашескую, отец Симон, должно стремиться к достижению бесстрастия. Разве страстная душа может возлюбить Бога и ближнего всеми своими помышлениями? Разве Христос любил страстно? Или страстно описание любви у апостола Павла? Помнишь, как сказано: Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не безчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит (1 Кор. 13:4:7) Именно поэтому любовь никогда не перестает… — Духовник устало откинулся на подушки. — Христос любил всех бесстрастно, как Бог, и сострадал всем, как Человек. Так и нам подобает стремиться к тому, чтобы уподобиться своим любящим сердцем Господу и прийти в меру полного возраста Христова! (Еф. 4:13) К примеру, отец любит своих детей всегда, что бы они ни совершали. Такова должна быть и наша любовь к людям, как одной большой семье! Так любит своих детей их Создатель — Бог, так должны любить и мы.
— А как живет бесстрастный в этом мире, батюшка? Мне это непонятно.
— У бесстрастного уже нет браней, у него остались только приражения. Учись шествовать по жизни духом, мой дорогой, да, шествовать духом… Если мы созданы Господом для совершенной любви, а продолжаем ненавидеть ближних, мы оказываемся вне Бога в то же самое мгновение. Благодать оставляет небрежного и покидает ненавидящего, но прилепляется воедино к тому, кто кроток и трепещет словес Божиих, Его заботы и милости… А искушений с домом не бойся! Если есть воля Божия, все получится… Бог тебя благословит, отец Симон! Кланяйся от меня Федору Алексеевичу… Как он там? Переживает? — Батюшка улыбнулся.
— Читает Евангелие, по четкам молится, как умеет. А переживает о вас, отче…
— Передай-ка ему от меня коробку конфет в утешение, а вот эту коробку тебе… — Старец вручил мне две большие коробки шоколадных конфет, перевязанных алыми лентами.
— Благословите, я эту коробку от вас братии привезу в скит, батюшка!
— Хорошо, хорошо… И братии дадим утешение! — Отец Кирилл нагрузил меня коробками сладостей. — С Богом…
Дома я торжественно вручил конфеты отцу:
— Папа, это тебе от батюшки!
Отец растрогался:
— Вот уж поистине дорог не подарок, а внимание…
В Сергиевом Посаде меня ожидал вызов на заседание горсовета. В большой комнате за длинным столом сидело человек десять ответственных лиц, рассматривающих документы по нашему дому. Началось голосование. Помощник мэра, властная деловая женщина, встав, неприязненно взглянула на меня:
— У нас тут попы понакупали себе домов и еще хотят их приватизировать! Мое заключение — отказать.
Я вышел несолоно хлебавши, не решаясь сказать отцу, что мы получили отказ.
— На следующем заседании будут решать, папа! Нужно подождать, — как можно бодрее объяснил я отцу наше положение.
— Из-за лесу, из-за гор едет дедушка Егор! — отвечал прибауткой отец. — Столько ждали, да ничего. Еще потерпим, сын. Тот, кто Ждет, лучше того, кто догоняет. Гналась, вот так, лиса за зайцем. Не догнала, запыхалась. Спряталась под елку и сидит, авось заяц мимо будет пробегать. А заяц, когда за ним волк или лиса гонятся, что делает? Закладывает большую петлю и по старому следу обратно. А потом — прыг в сторону и залегает в сугробе! Вот он и прыгнул под елку, а там уже лиса дожидается… Так и мы с тобой — нервничать не будем, горсовет от нас не уйдет, а мы станем спокойно дожидаться решения на Соловьевской улице. Куда этот горсовет от нас денется?
Уверенность старика внушила мне некоторую надежду:
— Тогда молись, папа. Мы же не старые лисы… — Я рассмеялся. — Нам с молитвой нужно дела делать!
— Верно, верно, сын… Пойду Евангелие почитаю.
Шаркая ногами, он уходил к себе в комнату, а я брал четки и забирался на свой деревянный топчан, поближе к теплой батарее, где сидел с четками до тех пор, пока не потухало в окне сияние декабрьского месяца. В конце концов, собравшись с духом, я пришел к наместнику, страшась того, что меня могут оставить в Лавре. Но отец Феофан не собирался ломать мне жизнь. Он взял трубку и набрал номер эконома.
— Отец эконом? Сейчас к тебе придет иеромонах Симон, помнишь его?
— Ну как же, как же, — зарокотал в трубке бас эконома. — Вместе постригались…
— Помоги ему с мэрией, позвони куда надо! Он расскажет, в чем дело… — Наместник положил трубку и пристально взглянул на меня, словно проверяя:
— Вы лошадь для скита купили?
— Купили, отец наместник. Черкесский жеребец, серый, в яблоках, трехлетка. Теперь он наш верный помощник, грузы возит. Может, к весне пахать научится, — трепеща под рентгеновским взглядом архимандрита, отвечал я.
— Ну а сам-то как? В Лавру не хочешь вернуться?
— Лавру я очень люблю, отец наместник, но уединение люблю еще больше…
— Ну, раз любишь, там и сиди! Заканчивай с домом и давай в скит…
— Спасибо, отче!
Я вышел из кабинета не чувствуя под собой ног. «Слава Богу, пронесло!»
Эконом ждал меня у себя, в отделе кадров. Он вручил мне икону преподобного Сергия и стопку книг лаврского издания.
— Я уже позвонил мэру. Он тебя ждет. Это ему от меня передашь, а также поклон…
Мэр, человек лет пятидесяти, энергичный, с седой шевелюрой, принял меня в кабинете с глазу на глаз. Взяв подарки и стряхнув с них какой-то волосок, он сухо и деловито спросил, просматривая бумаги:
— Как здоровье отца эконома?
— Хорошее. Передает вам поклон! — Я наблюдал, как он лист за листом подписывает бумаги.
— Ваши документы на приватизацию готовы. Сдайте их в отдел регистрации.