Страница 116 из 154
Пока братство радовалось новому месту, нам с отцом Агафодором пришлось заняться покупкой и оформлением машины. Вскоре удалось приобрести подержанный пикап и на нем мы прибыли на мельницу, завезя продукты к зиме. Спасибо монахам из Русского монастыря: они приходили в гости побеседовать с нами о молитве и, видя взаимное понимание, обеспечивали нас полностью овощами с монастырского огорода.
Климат здесь был значительно лучше, чем на Каруле, но глубокая осень ощущалась и здесь: холодные дожди с ветром частенько проносились по ущелью. Пришлось жечь деревянное гнилье и собирать ветки в лесу, чтобы протапливать старые, плохо греющие печи. Сквозняки на мельнице гуляли страшные. Хотя никто пока не заболел, но это начинало пугать. Особенно я боялся, чтобы снова не заболел отец Симеон. Игумен, заехавший к нам на мельницу, зябко поежился:
— Ну и сквозняки у вас! Да здесь зимой жить невозможно! Вот что: благословляю вас перебираться на келью преподобного Евфимия в километре отсюда, вверх по речке. Возьмите ключи у отца Меркурия…
К келье преподобного Евфимия мы приехали по каменистой дороге, с торчащими из-под земли крупными валунами. По обеим сторонам тянулись густые заросли лещины и каменного дуба. Келья представляла собой крепкое двухэтажное здание с опоясывающим ее полуразрушенным деревянным балконом. Самое отрадное в ней предстало нашим глазам в виде красивой старинной церкви XIX века, расположенной на втором этаже, с прекрасными русскими иконами. Комнат здесь было столько, что наше братство расселилось с большими удобствами.
Нам с отцом Симеоном достались две смежные комнаты, и теперь я мог отдельно молиться, а в случае необходимости всегда мог помочь ему. Монахи Русского монастыря помогли подвести воду из небольшой непересыхающей речушки, подправили печи и переложили каменные плиты на крыше. Радость монаха Симеона была неподдельной:
— Ну вот, теперь-то это уже кое-что, здесь можно жить и хоть чуть-чуть похоже на то, что нам обещали!
Довольный, он ходил вокруг дома и подбирал дрова, складывая их в подсобное помещение: работа на свежем воздухе очень утешала старика. Само здание со всех сторон заросло смешанным лесом, и даже с балкона повсюду виднелись одни лишь макушки деревьев. Келью настолько скрывал густой лес, что мы сами не раз сбивались с дороги, отыскивая ее. Несколько дней мы потратили на расчистку территории, пока в окнах не заблестело лазурными переливами открывшееся в конце ущелья далекое море.
В келье преподобного Евфимия я предложил перейти на ночные богослужения, начиная литургию в два часа ночи. Что нас всех удивляло, так это неукоснительное соблюдение стареньким монахом Симеоном нашего распорядка. Когда я приходил на проскомидию за два часа до начала литургии, наш молитвенник уже сидел в стасидии, молясь по четкам. На все службы он всегда приходил первым и никогда не засыпал в стасидии, неспешно перебирая четки и внимательно слушая чтение и пение на клиросе. Его монашеское устроение быстро укреплялось день ото дня, как и его здоровье.
В этой келье мне впервые открылось удивительное явление: как только я начинал проскомидию, сонливость и вялость сразу улетучивались и литургия проходила при полном отсутствии всякого представления о времени, и это было понятно: благодать настолько укрепляла душу, что она не испытывала никаких борений. Отличие было в другом: когда на седмице в это же время я брался за четки, начиналась труднейшая изматывающая борьба со сном. Стараясь бодрствовать, я выходил из кельи и немного прогуливался поблизости, чтобы освежить ум. Когда я сравнивал эти состояния молитвы по четкам и молитвы на литургии, вывод у меня напрашивался такой: молиться по четкам в ночной период гораздо труднее, чем еженощно служить литургии. Следовательно, и духовное преуспеяние закладывается именно в такой борьбе ума со всеми препятствующим молитве обстоятельствами, после чего душа устремляется к литургии с поглощающей всю ее жаждой обрести укрепление благодати, а также проверить и закрепить свою собранность в молитве. Мне постепенно стало открываться, что душа, несомненно, начала нащупывать свой путь в духовной жизни. Это вдохнуло в нее свежие силы и надежды.
Климат настолько понравился всем, кто нашел приют в Евфимиевской келье, что на послушания выходило все братство, от мала до велика. Мы разбили огород на приречной террасе, посадили мандарины, хурму, апельсины и лимоны, учитывая все садоводческие познания и советы монаха Симеона. Вдоль кельи я посадил бархатные темно-бардовые розы, украшая ими иконы иконостаса, для чего отец Агафодор купил красивые вазы.
Как только мы закончили срочные работы, зарядили долгие осенние дожди, которые всех нас загнали в кельи. Но это никого не огорчало: молитвы, богослужения и чтение книг следовали своим порядком, радуя наши сердца и далеко отгоняя уныние. Монастырь выделил нам машину дров, и в печах весело гудело пламя, согревая души и тела. В этой келье у братии пробудился вкус к настоящей молитве, потому что теперь больше сил можно было отдавать ей, а не бороться за выживание.
Свежий густой ветер тек с перевала вдоль реки по лесному ущелью, поэтому вялости, подобно Карульской, никто не ощущал, молясь долгими зимними ночами. После Рождества и Крещения начало ощутимо пригревать весеннее солнышко. На горных склонах показалась молодая зеленая травка. Как отрадно было прогуливаться с четками вдоль светлого говорливого ручья в солнечные дни и молиться на его берегах, сидя на прибрежных валунах!
Русские подвижники начала века снова удивили меня. По ущелью в обрывах реки, под большими валунами, я обнаружил множество остатков чрезвычайно убогих жилищ, сооруженных бесприютными монахами-сиромахами. Какую же нужно было иметь ревность к монашеской жизни, чтобы в холоде и сырости Афона строить холодные, наспех сооруженные из камней жилища и иметь силы в них подвизаться! Вскоре молитвы мои в монашеских убежищах закончились: весна стремительно превращалась в лето, закончившись за две недели. На лещине закудрявились пушистые сережки, молодая листва загустила берега, а речушка превратилась в грохочущий поток; тепло прибывало с каждым днем.
У нас с отцом Агафодором проснулась огородная жилка: мы высадили все, что можно было достать в монастыре: рассаду помидоров и огурцов, семена свеклы, моркови, капусты и тыквы. Иногда, когда я останавливался, опершись на лопату и утирая пот со лба, мне казалось, что юность вновь вернулась в мою душу и сердце, настолько молодо я чувствовал себя в этот период! В один из теплых, почти по летнему апрельских дней я обнаружил исчезновение отца. Крики и поиски не дали никаких результатов. Догадавшись, что старик мог уйти в далекую прогулку, я поспешил по горной дороге, ведущей вверх по ущелью к греческому скиту монастыря Ксенофонт. Далеко впереди я увидел скрывшуюся за лесным поворотом фигурку монаха Симеона. Запыхавшись, я догнал его:
— Ты куда собрался, папа?
— В магазин, сынок! — не переставая идти, ответил он. — Нужно посмотреть, что там есть…
— Здесь же нет никаких магазинов! — Мои слова не подействовали на отца. — Вокруг один лес!
Однако и это не остановило его:
— Не может быть! Если дорога есть, значит и магазин есть!
Его упрямство побудило меня удержать старика за рукав куртки:
— Папа, идем домой! А в магазин мы тебя отвезем на машине, пешком туда не дойти…
Благодаря хорошим ладанным рецептам, наш ладан постепенно нашел своих покупателей в магазинах Афона. Теперь основные средства на жизнь начало давать изготовление ладана, ставшее рукоделием нашей кельи. Из России все больше паломников приезжало на Афон. Монахи из монастыря архимандрита Пимена также начали периодически закупать у нас ладан.
Я перестал поминать огромное количество имен по запискам паломников и принимать от них деньги. Во-первых, потому что проскомидия затягивалась и длилась больше трех-четырех часов, и во-вторых, потому что чувствовал сильное недомогание от молитв за неизвестных мне людей. Болел до того, что не имел иной раз сил даже подняться с койки, лежа на ней в каком-то отравленном состоянии души. Резко сократив прием поминальных записок и денежных пожертвований, удалось снова восстановить здоровье. Отец Кирилл и здесь оказался прав, не благословив мне подобные поминовения.