Страница 115 из 154
Отец Агафодор оживился:
— Благословите, отец архимандрит, я все устрою! У меня есть знакомые среди греков, они нам помогут машину оформить…
— А что там с батюшкой, отец Пимен? Он теперь совсем в Переделкино остался?
Меня очень волновала невозможность прямого доступа к духовнику.
— Святейший окончательно поселил старца в Переделкино. По-видимому, ему уже не вернуться в Лавру. И здоровье его ухудшается… Теперь к отцу Кириллу даже мне трудно попасть. Вот время пришло — исповедаться у старца не дают, — игумен глубоко вздохнул. — К тому же сейчас слухи об ИНН всех с толку сбили. Похоже, скоро нас всех пронумеровывать начнут! Поэтому народ и волнуется… А старец категорически против номеров!
— А что батюшка об этом говорит? — спросил я.
Все наше братство насторожилось.
— Он так это дело объясняет: сначала ИНН, потом печать, а потом и антихрист! В нашем монастыре тоже все монахи против номеров. Вот и наш друг, отец Анастасий, даже сделал доклад по этой теме, а это начальству не нравится…
— Не молчать же, когда такое начинает твориться? — заговорил молчавший до этого архимандрит, сидевший с четками на скамье. — Если батюшка против, то и мы против! Это однозначно…
Началось бурное обсуждение происходящих в России событий. Незаметно перешли на Кавказ.
— А ты знаешь, отец Симон, новость? — вспомнил архимандрит Анастасий. — Мне на Псху сообщили, когда я там последний раз был, что твоего друга, Валеру-милиционера, убили! Хороший был человек, Царство ему Небесное!
Эта новость сокрушила меня. С гибелью Валеры как будто вся жизнь для меня на Псху рухнула. Если раньше я еще оставлял для себя возможность вернуться в Абхазию (вдруг на Афоне не удастся начать монашескую жизнь), то теперь это намерение исчезло навсегда. Слишком большой потерей явилась для меня смерть моего самого лучшего друга на Кавказе.
— Как же это случилось? Кто его убил? — выдавил я из себя застрявшие в груди слова.
— Говорят, милиционера убил тот парень, чье участие в убийстве он раскрыл. Убийца пришел к нему домой с автоматом. Валера вышел на крыльцо. Он его полоснул очередью. На выстрелы выбежала жена и дочь шести лет. Жену тот застрелил сразу, а дочку только ранил, потом пошел и за селом сам застрелился…
Мы молчали, потрясенные трагедией на Псху. Чайки, жалобно крича, пролетали над нашим двориком, словно сочувствуя моему горю.
Лишь море глухо шумело внизу, волна за волной разбивая в пыль все мои надежды и ожидания.
Вера Божия, святая, целомудренная, Небесная! Призри на меня с высоты своей, поведай мне о себе, чадо Отца Небесного! Что говоришь Ты сердцу моему? «Бдите, ибо не знаете, как опасно ходите». Над чем бдеть мне, Господи? Объясни мне! И Ты оборачиваешь меня кругом и, куда ни посмотрю я очами ума моего, всюду вижу гнусные помыслы, которые, подобно убийцам, притаились по темным углам моего сердца. И вижу я тех, кто уводит меня от Тебя, желая навеки погубить душу мою — дурные желания мои, уклоняющие меня то влево, то вправо от веры моей, но никак не приближающие к Тебе, Господи! И досадую я на тело мое, не желающее идти в храмы Твои, Христе, а стремящееся увеселять себя делами непристойными, и постигаю я, что поведение мое далеко отстоит от Тебя, Боже мой! Даруй же мне постоянную бдительность над лукавым умом моим, что святые Твои назвали умным трезвением, чтобы очистился от помыслов ум мой, от желаний — сердце мое, а от дурных поступков — тело мое, чтобы тогда в единый миг взлетел дух мой к Тебе, Боже, в священном безмолвии созерцания.
ПЕЩЕРА СТАРЦА ПАХОМИЯ
Бодрствую я, Боже, по заповеди Твоей, но душа моя, словно неразумная дева, впадает в усыпление и елей внимания в светильнике ума моего начинает угасать. Жду Тебя я, сонливый, побуждаю себя к вниманию и ожиданию, неусыпно держу при себе масло внимания и без устали подливаю его в светильник ума вновь и вновь. И чудо дивное зрю в тот же миг — как ярко вспыхивает огонь любви в сердце моем, освещая все закоулки его! Вот, оно убрано и приготовлено для пришествия Твоего, Боже, ибо ожидание Тебя не является мукой для души моей, а есть блаженное упование и очищение ее от всех сомнений. Ибо лишь уйдут вялость и сонливость из ума моего, слышу — Ты здесь, у дверей его, дверей устремленности к Тебе! Ты стоишь и стучишь, мягко, кротко и нежно, дабы распахнул я врата сердца моего и встретил Тебя на пороге вечности — блаженного жилища Твоего, и обнял бы Тебя и прижал к груди духа моего, ставшего единым с Тобою, Христе, через священное безмолвие и созерцание.
— Благословите, отец игумен! — с волнением обратился я к отцу Иеремии, настоятелю Русского монастыря, когда приехал к нему с Агафодором, удрученный частыми воздыханиями нашего старенького монаха Симеона, уже год прожившего с нами на Каруле.
— А, отцы иеромонахи! Как Карульская жизнь? — настоятель, прищурясь, смотрел на нас, пряча добрую улыбку в седую бороду.
— Очень плохо, отец игумен! Если можно, подыщите нам хоть какую-нибудь келью рядом с монастырем, — я умоляюще прижал руку к сердцу. — Моему отцу там совсем невмоготу…
Игумен, неожиданно для нас, сразу согласился:
— Ну, что же, ладно. Благословляю вас поселиться на Силуановой мельнице! Можете переезжать…
— Батюшка, очень вам благодарен! Вы нас выручили в самый трудный момент, — я не находил слов от радости.
— С Богом, с Богом! Чего благодарить? Поселяйтесь под покровом преподобного Силуана!
Мы с благоговением поцеловали натруженную, в старческих жилах руку игумена и спешно отправились осматривать наше новое прибежище. Осень уже поселилась в этом лесном ущелье, встретив нас тихим перезвоном мельничного ручья и благодатной тишиной церкви преподобного Силуана Афонского. Мягкий свет желтеющих кленов и багряной листвы грецкого ореха играл резным узором на каменных плитах мельничного двора. Известие о том, что нам предложили поселиться на мельнице у преподобного ободрило все наше братство, а монах Симеон радовался больше всех. К тому же игумен Великой Лавры оказал поистине великое радушие, объявив, что Карульская калива остается за нами на случай, если в Русском монастыре изменят свое решение.
Тепло попрощавшись с братством Данилеев и братством Ефрема Катунакского, обменявшись взаимным обещанием молитв, мы пришли к монаху Христодулу. Он уже знал о нашем уходе и встретил нас земным поклоном, прося прощения за все недоразумения, то же самое сделали и мы, положив карульскому старцу земной поклон. Расчувствовавшись, он даже обнял меня, но когда наши взгляды встретились, я не увидел в его глазах особой доброжелательности.
Мельничный дом показался нам раем после тесной и низенькой Карульской калибки. Приятно было слушать возле дома журчание ручья, ранее вращавшего огромное железное колесо с лопастями. Внутри ветхого здания остались все старинные мельничные принадлежности: жернова, клади для муки, ссыпные погреба для зерна. В старом, но все еще крепком и высоком просторном помещении имелось несколько келий и нам удалось всем разместиться довольно неплохо. Устрашало лишь обилие огромных крыс, но зато тишина и благодать этого священного места превосходили все наши ожидания.