Страница 49 из 212
— У меня есть на примете один хороший вариант! — доверительно сообщил мне любитель гор. — У нашего Института существует сеть сейсмостанций, расположенных в различных районах. Есть такие станции и в горах. Работа несложная, периодически нужно снимать показания с приборов, записывающих землетрясения, а остальное время — целиком твое! — с энтузиазмом закончил он, проверяя произведенное впечатление, и спросил, не хотел бы я устроиться вместе с ним на такую станцию.
Энтузиазм собеседника передался и мне:
— Ну конечно! Я сам сижу здесь в библиотеке, как на иголках!
Он протянул мне руку:
— Договорились! Только просто так туда не попасть. Но у меня есть знакомый, который может за нас похлопотать!
Мы пожали друг другу руки, и я вернулся в свой библиотечный кабинет, от радости ничего не видя перед собой. Для меня словно раскрылись небеса, в тесной комнате как будто исчезли стены и повеяло свежим ветром с открывшихся горных круч.
Я погрузился в долгое ожидание новостей от моего друга. Время словно остановилось. Через месяц сейсмолог появился снова и предложил мне познакомиться с человеком, занимающимся распределением специалистов на станции. Заведующий сектором сейсмического районирования, кандидат наук, произвел на меня хорошее впечатление. Он по-доброму принял нас и дал свое согласие. Мы вышли от него с подписанными заявлениями, причем все было обговорено заранее. Моему коллеге не было необходимости увольняться, он только написал заявление о переводе на другую должность, а я — заявление о приеме на работу, пообещав в ближайшее время принести документы в отдел кадров.
Но директор библиотеки встретила мою просьбу с очень недовольным видом и долго пыталась меня отговорить от перехода на другую работу. Потом, видя мою неуступчивость и сердито нахмурив брови, подписала мое заявление. Подобное отношение к людям, как я заметил, повторялось не один раз, и я сделал для себя вывод, что каждый руководитель считает любого сотрудника своей пожизненной собственностью и всякую просьбу об увольнении рассматривает как личное оскорбление. В тот же день, когда я сдавал свои дела в библиотеке, меня позвали к телефону. Мой напарник грустным голосом сообщил, что жена недовольна его решением и он не сможет поехать со мной на станцию. Я снова остался один, веря, что Бог, нашедший для меня выход из тупика, найдет с кем мне придется жить в горах и делить кров и хлеб.
Как бы там ни было, меня все же зачислили на сейсмостанцию «Конгурт» с обещанием подыскать напарника в ближайшем будущем, а пока придется пожить одному, как объяснил руководитель отдела. О лучшем невозможно было и мечтать. Я очутился в местности, расположенной в безлесном предгорье. По жаркой узкой долине текла небольшая речушка, бравшая начало в горном невысоком кряже, красиво выделявшимся вдали на фоне голубого неба красноватыми складками. Напротив станции все пространство занимал пологий хребет, покрытый кустами миндаля, боярышника и редкими зарослями арчи. Впервые я увидел кишлак вблизи и получил возможность наблюдать за жизнью его обитателей, потому что дорога в магазин проходила через это селение. До крайних домов от нашей станции было примерно метров триста. По холмам, поросшим скудной выгоревшей травой с редкими султанчиками ковыля, бродили стада коров и овец, которых пасли подростки. В сильную летнюю жару эти стада жались в тени одиноко стоящей станции, блея и мыча под самыми окнами.
Когда институтская машина въехала в пустой, без единого деревца, дворик, у сетчатого забора собралась толпа зрителей. Пожилые таджики уселись на землю, поджав ноги. Те, кто помоложе, стояли поодаль. Детишки облепили металлическую сетку забора и неотрывно следили за каждым нашим движением. Это поначалу смущало, так как каждый новый предмет, вынимаемый из машины, сопровождался возгласами и комментариями. Толпа не расходилась до самой темноты. Некоторые из вчерашних зрителей пришли рано утром, и мы пригласили их на чай. Они оказались нашими ближайшими соседями, хорошими приветливыми людьми, но их наивность и совершенная неосведомленность иногда поражала. В полдень машина уехала, и я остался один, без знания языка, обычаев и нравов сельских жителей. Мне было сказано дожидаться помощника, но он приехал только через несколько месяцев.
Пока я возился в доме, заперев на всякий случай все двери, раздался стук. Я решил не выходить, надеясь, что стучавшему надоест долгое ожидание, и он уйдет. Но стук становился все более громким и настойчивым. Я открыл дверь и увидел раздосадованного парня, постарше меня, с большим мешком у ног. Он знаками показал мне, что живет неподалеку, а мешок он принес для меня. Не зная, что принес мой гость, я знаками показал ему, что мне ничего не нужно. Свирепо взглянув на меня, он высыпал содержимое мешка у моих ног и ушел, покачивая головой. Осмотрев то, что принес этот парень, я предположил, что это, по-видимому, какие-то азиатские овощи, вроде редьки зеленого цвета и величиной с кулак. Пока я стоял над ними, раздумывая, что делать с этим подарком, сосед появился снова и, подойдя, стал показывать жестами, что это подарок от его семьи. Гость достал перочинный нож и очистил один плод. Он оказался сладковатым, с легкой остротой и необыкновенно сочным. Эта азиатская редька «турб», как называл ее гость, мне пришлась по вкусу, и в горах я всегда ее выращивал, если была возможность. Мой сосед оказался неплохим человеком, местным шофером, и время от времени приходил на чай.
Через несколько дней в дверь раздался новый стук, но теперь я не стал медлить и поспешил ее открыть. Это пришел почтальон, пожилой таджик, принесший мне конверт из Института с различными предписаниями. Почтальон немного говорил по-русски и попросил чаю:
— Чай, чай давай! Что стоишь? — усмехнулся он.
Я включил электрочайник, достал пиалы, конфеты и зеленый чай. Желая доставить гостю удовольствие от моего гостеприимства и предположив, что в кишлаках пьют чай покрепче, я высыпал в чайник большую горсть зеленого чая и залил кипятком, стоя у плиты. Почтальон в это время смотрел в окно и барабанил пальцами по столу. Я налил ему в пиалу чая и пододвинул конфеты. Мой гость сделал глоток, страшно скривился и выплюнул чай на пол:
— Ты что сделал? Это же не чай! Сколько ты положил заварки?
Я показал — горсть.
— Ты с ума сошел! Дай мне сюда чай, я покажу тебе, как нужно заваривать!
Так состоялся мой первый урок восточного гостеприимства и правильного заваривания чая. Потом я уже не ошибался.
Оглядывая окрестности, я был счастлив тем, что живу пусть не в очень живописных, но все-таки настоящих горах и, наконец, смог установить для себя молитвенный распорядок. Просыпался рано утром и молился до наступления жары, потом немного читал Евангелие. В течение дня я просматривал свои записи и изучал привезенные книги о растительном и животном мире Таджикистана. В сильную жару есть не особенно хотелось, поэтому мне на обед достаточно было редьки с солью, лепешки и винограда, которые я покупал в местном магазине. В полуденный зной я сбегал вниз к сильно обмелевшей речке, где воды было чуть выше колен, и немного лежал в ней, чтобы освежиться, находя неглубокие ямки за большими камнями. В этой речушке всегда плескались местные ребятишки, и мы быстро сдружились, сообща построив высокую запруду из камней, в которой даже мне глубина достигала почти по грудь. После, к сожалению, запруду смыло осенними паводками, называемыми «сель». Вечер снова был посвящен молитве, в которой я старался пребывать с захода солнца до ночи, в упоении сидя под звездами на дощатом помосте.
Иногда, не обращая внимания на сильную жару, я уходил в далекие прогулки на весь день, взяв с собой воду и лепешку. Истоки реки начинались километрах в десяти от моего дома; она вытекала голубыми каскадами из красивого скалистого ущелья. По берегам речушки стлались невысокие заросли тамариска. Там, в верховьях, находился последний маленький кишлак, куда меня пригласили на чай. В этот период религиозного энтузиазма, подражая древним аскетам, я отказался и от чая, считая его нарушением аскетики и возбуждающим напитком, поэтому установил себе строгое правило пить только воду. Меня усадили, как гостя, на почетном месте, во главе «дастархана» — большой цветастой скатерти, растеленной на войлочном полу. Принесли угощение: мед, орехи, местную халву из обжаренной пшеничной муки с маслом и сахаром, домашнее сливочное масло и кислое молоко — «джаргот», затем подали чай. От чая я сразу отказался, заявив, что пью только воду. «Ну, воды у нас много!» — засмеялся хозяин, говоривший немного по-русски. Пришли посмотреть на гостя и старики — пожилые седобородые таджики, которые долго расспрашивали меня о том, где я был и что видел, а потом, оставив меня в покое, заговорили о своем. Больше всего мне понравилось в гостях кислое молоко и его мне наливали в большую пиалу несколько раз. Без знания языка приходилось чувствовать себя очень стесненно, и я поставил себе целью, по возможности, выучить таджикский язык.