Страница 7 из 34
Сторговался, да ещё себе кинжал изящный с серебряной рукояткой купил – без надобности лицу духовному кинжал, но в горячке торговался, мне тогда и чёрта продали бы без рогов.
Все деньги прихожан, что носил с собой на благотворительность и вспоможения поэтессам, отдал за бонбоньерку и кинжал, будто операцию по перемене пола сделал в Новой Голландии.
Графиня Анастасия лопочет мило, укоряет меня за расточительство и моветонство, но бонбоньерку схватила, держит крепко в изящных фарфоровых ручках, что привыкли к гусиному перу.
Обещала – исполнила, пригласила на чтение поэмы, занимательно читала, с вывертами красивыми, пластичными; а затем я графине читал своё — тоже мудрёное; чувствовал, что воспаряю, прежде подобного восторга не испытывал, в Рай попал на Гармонии.
И снова она мне, а затем опять я ей.
С детства я задался целью: узнать для чего, чем живет человек?
В чем наше величайшее предназначение, и что отличает нас от животных: стихи? изящные танцы в белых одеждах?
Картины старых мастеров и авангардная живопись, где воплощаются самые неожиданные изобретения художников, словно холст – мозг?
Когда встретил графиню Ебужинскую и самопожертвовался ей, принес себя на алтарь любви, подставил голову под топор изящной дамы – графиня изумительно танцует «Лебединое озеро», ножку выше головы целомудренно поднимает, – и озарился при встрече дивным огнём семитов.
Не знаю цель жизни других людей и существ, но для меня всё воплотилось в графине Ебужинской: для неё живу, она – цель моего существования, ей и живу, пока деньги на услады есть
Самопожертвование деньгами; мне кажется, что не важны способы, а обязательна цель, и цель моя – угождать графине, а откуда я деньги на изысканное получаю – не имеет значения, ибо слушаю себя и вижу в себе то, что другие среди Звезд не различают.
С тех пор живу в волшебном царстве: как только появляются деньги - графине безделушку покупаю; блеск в глазах любимой женщины – наивысшая мне награда, за неё все Чёрные дыры бы отдал.
Да денег требуется с каждым днём всё больше и больше – поэму не остановишь… поэтому, граф Яков фон Мишель, подпишите здесь и здесь, что уверяете в полном Вашем согласии – куда вы денетесь после откровенного вина? а ещё здесь и здесь – что вы обещаете не губить флору и фауну – природозащитные организации требуют.
— Извольте объясниться, падре, – граф Яков фон Мишель протянул руку к шпаге, но сил, что потрачены на подписи под неведомыми документами, уже не хватало, будто их выпили красные муравьи. – Вы опоили меня дурным зельем с отравой…
— Не зелье, а – вино! – падре выпил белой жидкости из маленького стаканчика, закашлялся, будто читал дурной роман. – Я пью зелье, барзо зело!
Не трава, а – лекарства, иначе вы бы от возмущения, граф Яков фон Мишель, сердце своё надорвали, а без сердца вы никому не нужны, даже графине Сессилии Маркес Делакруа, и никто за вас не заплатит и луидора.
Мне же за вас отсчитают тридцать серебряных луноликих унций – не густо, но на мантильку и шляпку для прекрасной графини Ебужинской – предостаточно, даже останется на билеты в консерваторию, благотворительность.
От предвкушения в груди разливается, и сердце трепещет ночными бабочками.
— Не в своём рассудке, вы, падре, иначе бы честь не потеряли, вы же не овца, что теряет шерсть на колючках кустов крыжовника! – граф Яков фон Мишель шептал, губы налились жидкой платиной. – Исползаете меня в своих целях, называете их добром, а по существу – зло, чёрное, словно уголь в шахтах.
Маменька меня водила на экскурсию в заброшенные шахты, но не угольные, а наши семейные, алмазные.
Полагаю, что сердце ваше, падре, не белее черноты подземелий, где дух бродячий скитается без упокоения.
Я должен немедленно спешить на выручку графини Сессилии, она мне доверилась, а вы препятствуете, опаиваете зельями, продаете с неизвестной целью; да, я – произведение искусства, как и каждый гражданин нашей Планеты, потому что мы – наивысшая раса, оттого, что не нарушаем традиции, а ваша розовая свинья-копилка, пусть даже не живая, нарушает все традиции.
И графиня Ебужинская – видел её, гармонично сложенная, утонченная целомудренная натура, благородная по линии отца, графа Ебужинского, но вы испортили непорочную девушку, отворили ей душу, соблазнили бонбоньеркой, а теперь шарите в замутненной душе и ищете жемчужные зерна.
К барьеру, падре!
— К барьеру? Я бы поставил вас к барьеру, граф! – падре Гонсалез вскочил, схватил графа Якова за жабо, приподнял, а, затем вспомнил, что нужно беречь себя для графини Ебужинской, с досадой бросил графа Якова на пол (граф Яков фон Мишель отметил чистоту мозаики и красивые сценки из жизни благородных музыкантов). – За оскорбление моей дамы сердца графини Ебужинской я бы пробил в земле дыру, и спустил бы вас в ад; а, если ад не существует, то я бы для вас его изобрёл – умею, талант имеется.
Вы посмели бросить подозрение на натуру в высшей степени благородную, морально воспаряющую, кристально чистую, бриллиантово дорогую!
Хитрите, граф!
Вы не достойны ленточки с туфельки графини Ебужинской, не говорю уже о кокарде за нравственность, что графиня получила в институте благородных девиц. – Падре бормотал, губы дрожали, но руки делали своё: бумаги полетели в стол, из-под алтаря падре выкатил носилки на колесиках, очень похожие на гроб. – Деньги для графини – вот что мне нужно, поэтому я не пойду с вами к барьеру, пусть даже он изукрашен мудрыми изречениями древних философов с Земли.
Вы кровью искупите свою журьбу в адрес моего облака, моей Анастасии Леопольдовны.
— Благородны ли вы, падре, если защищаете одну даму, а о судьбе Сессилии Маркес Делакруа не печетесь, словно совесть свою в ботфорт убрали? – граф Яков фон Мишель усмехнулся, но вместе со смехом из немеющих губ вылетел неблагородный хрюк – так знаменитый оперный певец граф Диего Родригес Лавуазье выдал фальшивую ноту на празднике искусств в Новой Риге. – Каждая секунда на счету, когда графиня Сессилия Маркес Делакруа, она же – Принцесса Сессилия Гарсиа Ганди – не пойму, отчего и почему Принцесса, но сказанного не воротишь воробьём, – в опасности.
Мой долг…
— Напоминаете мне о долге, граф, взываете к моим благородным чувствам, высокой морали, что выше колокольни? – Падре зажег большую свечу, размахивал огнём перед окном, подавал сигнал – так художники яркими картинами призывают поэтов в гости. – У вас лицо разбито, под глазом синяк, словно вы только что сошли со сцены, и играли непотребную роль Королевского шута в коротких штанишках.
Камзол помят, панталоны изорваны, перо на шляпе погнуто, а гнутое перо в вашем роду – позор несмываемый, как вечная краска гномов.
Вы выйдете из ратуши, призовете людей; поведаете, что некие мифологические разбойники – а их примут за плоды вашего воображения, потому что матушка ваша на своём первом балу видела разбойника, а батюшка ваш отличился, и рвение ваше припишут фантазиям, комплексу неполноценности, что вы ощущаете себя ниже батюшки, и привело дурное к преступлению.
«Где графиня, а ещё и восхитительная Принцесса Сессилия Маркес Делакруа - Сессилия Гарсиа Ганди?» – вас спросят с пристрастием на внеочередном, посвященном пропаже Сессилии Маркес Делакруа, фестивале, и на тот фестиваль явимся мы с графиней Ебужинской…
Вы снова повторите слёзно, что злодеи похитили графиню, а некий варвар ударил вас в лицо — неблагородно ударил, подло, не по правилам, потому что мужчины дерутся в соответствии с Уставом, и вы знаете, а, если забыли – найдете в древних свитках на бересте и пергаменте; тибетские монахи передают знания татуировками.
На послушнице в монастыре на Земле я даже прочитал тибетскую Рамаяму – с ног до головы читал, спереди и сзади – много букв, как в море морских звёзд.
Недоверие к вам, оборванному, в кровоподтеках и с синим под глазом усилится, когда вы выдохнете пары неблагородного алкоголя: а алкоголь, как известно – утешение для низших существ; собаки пьют пиво.