Страница 4 из 82
— Ты не плачешь, — сказал учитель, голос которого давал успокоения даже больше, чем солнечный свет.
— Иногда, — покачал головой Анссет.
— Так было раньше, — сказал учитель на это. — Теперь же ты обучишься Владению Собой. Когда ты плачешь, твои песни теряются понапрасну. Ты их сжигаешь. Ты их топишь.
— Песни? — не понял Анссет.
— Ты как бы маленький горшочек, наполненный песнями, — объяснил учитель. — Когда же ты плачешь, горшочек трескается, и все песни по-глупому выливаются. Самообладание означает держать свои песни в горшочке и выпускать их наружу по одной за раз.
Горшочки Анссету были знакомы. В горшочках приносили кушать. Он подумал о песнях как о еде, хотя и знал, что те были музыкой.
— Ты знаешь какие-нибудь песни? — спросил учитель.
Анссет отрицательно покачал головой.
— Ни одной? Совсем ни одной песенки?
Анссет уставился в пол.
— Песни, Анссет. Не слова. Всего лишь песенки, где нет слов, но ты их поешь, ну хотя бы вот так… — И учитель пропел короткую мелодическую последовательность, которая заговорила с Анссетом и сказала ему: «Доверяй, доверяй, доверяй».
Анссет улыбнулся и пропел учителю ту же мелодию. На какое-то мгновение тот улыбнулся, затем поглядел уже изумленно и погладил Анссета по голове. В этом жесте была доброта. И тогда мальчик пропел учителю песню любви. Не слова, потому что его память еще не улавливала слов. Он пропел мелодию, как пела ее Ррук, и учитель… расплакался. Это был первый урок Анссета в первый же его день пребывания в Певческом Доме, и впервые учитель заплакал. Уже гораздо позднее мальчик понял, что это означало: учитель утратил Самообладание, что заставило его стыдиться несколько недель, до тех пор, пока с даром Анссета не разобрались получше. Тогда же мальчик знал лишь то, что он пропел любовь; это он понимал.
3
— Ты ни в чем не виноват, Кулл. — В голосе Эссте звучала нежность, жалость и прощение. — Ты хороший учитель, поэтому мы и доверяем тебе новичков.
— Я знаю, ответил тот. — Но, Эссте…
— Ты плакал несколько минут. Несколько минут, пока вновь не обрел Самообладание. Может ты заболел?
— Нет, я здоров.
— Может ты несчастен?
— Все было хорошо, но только до того… до того. Мать Эссте, я плакал не от жалости. Я плакал от…
— Отчего же?
— От радости!
В гудении Эссте было непонимание и раздраженность.
— Ребенок, Эссте, всего лишь дитя.
— Анссет? Этот блондин, да?
— Да. Я спел ему доверие, и он тут же пропел его мне.
— Он всего лишь проявил способности, а ты утратил перед ним самообладание.
— Ты нетерпелива.
Эссте виновато склонила голову.
— Это так.
Вся ее поза говорила о том, что ей стыдно. Один лишь голос выдавал, что ей все так же не терпится, и вот откуда эта небольшая вина. Она не могла лгать учителю.
— Послушай меня, — настаивал Кулл.
— Я слушаю, умело скрывая вздох, — отвечала Эссте.
— Анссет пропел мне доверие, нотка за ноткой, без малейшей ошибки. Он пел почти минуту, а ведь это непросто. И он не пропел одну только мелодию. Он спел и гармонию, и нюансы. Он спел все те эмоции и чувства, которые вкладывал и я, если не считать того, что у него все это прозвучало гораздо сильнее. Это было так, как будто поешь в длинном зале, и отраженный звук возвращается к тебе громче, чем ты сам спел его.
— А ты не преувеличиваешь? — хмыкнула Эссте.
— Я был поражен. Но вместе с тем и восхищен. Потому что знаю: в наших руках истинное сокровище. Ребенок, который может стать Певчей Птицей…
— Спокойнее, спокойнее, — остудил его пыл свист губ Эссте.
— Я понимаю, что решать не мне, но ты не слыхала его ответа. А ведь это его первый день, первый урок… Только все это ничто по сравнению с тем, что произошло потом. Эссте, он пропел мне любовь. А ведь он услышал ее от Ррук только вчера. Но он пропел ее всю…
— Слова?
— Ему всего лишь три года. Он пропел мелодию и любовь. И, Эссте, Мать Эссте, еще никто не пел мне любовь так! Без всяческого Самообладания, совершенно открыто, открывая всего себя… и я не смог сдержаться. Не смог, Эссте, а ведь до сих пор самообладание никогда не подводило меня.
Эссте выслушала песню Кулла, и было ясно, что учитель не лгал, чтобы защитить себя. Ребенок был уникален, в нем имелась сила. И тогда Эссте решила встретиться с ним.
После их встречи, коротенькой беседы за завтраком в Трапезной, она решила, что станет учить это дитя сама. Что же касается Кулла, последствия утраты им Самообладания были для него гораздо легче, чем для кого-либо другого; через несколько недель он вновь начал учить новеньких. Эссте же сама сообщала ему о каждом шаге по обучению Анссета. Именно она сказала слова, после которых никто уже не мог бы критиковать Кулла: «С таким ребенком любой учитель утратил бы собственное Самообладание».
Теперь в походке Эссте появилась танцевальная легкость, а в голосе теплота, и каждому учителю и мастеру, даже Песенному Мастеру в Высоком Зале стало ясно, что в Эссте возродилась прежняя надежда и, возможно, пусть даже она сама боялась верить в это, ее жизненная цель приблизилась к ней. «Что, Певчая Птица для Майкела?» — спросил у нее однажды другой Песенный Мастер, хотя из самой мелодии вопроса было ясно, что если ей не хочется, то можно и не отвечать.
Эссте же издала лишь высокий носовой звук, склонила голову к каменной стене и так забавно закрыла губы руками, что Песенный Мастер рассмеялся. Но вопрос его остался. Эссте могла пересмешничать и пытаться скрыть собственные чаяния, только все это уже само по себе говорило достаточно. Эссте была счастлива. И это было настолько необычно, что дивились даже дети.
4
Было неслыханным, чтобы Песенный Мастер учил новичков. Понятное дело, новички этого не знали, во всяком случае, сначала, пока не настолько изучили основы, чтобы перейти в класс Скрипучек[1]. В классе были и другие Скрипучки некоторые даже пяти— и шестилетние, и, точно так же, как все дети, они образовали собственное общество, с собственными законами, собственными обычаями и собственными легендами. В классе Анссета всякий быстро понял, что можно было безопасно спорить с Колокольчиком, но никогда — с Ветерком; не имело значения, где ты спишь, но за столом садился всегда с приятелями; если твой приятель Скрипучка спел тебе мелодию, ты должен был сознательно повторить ее с ошибкой, чтобы тот не подумал, будто бы ты выпендриваешься.
Анссет быстро освоил все правила, поскольку был понятливым, и все в классе полюбили его, так как он всегда был милым и вежливым. Никто, кроме Эссте, не заметил, что Анссет не нашептывал секреты в туалете, не присоединялся к какому-либо тайному кружку, которые все время появлялись и распадались. Вместо этого, Анссет очень серьезно работал над совершенствованием собственного голоса. Напевал он практически непрерывно. Подставлял уши, когда мастера и учителя разговаривали без слов, общаясь только лишь с помощью мелодии. Мальчик концентрировал внимание не на детях, которые ничему не могли его научить, а только на взрослых.
Хотя дети и не осознавали его отделенности, бессознательно они ее позволяли. Анссет возбуждал в них уважение. Преследования со стороны Колошматок[2] (нет, только не при учителях — при учителях они были Колокольчиками), чаще всего заключавшиеся в том, чтобы обмочить Скрипачку, чтобы тому снова пришлось идти под душ, или всякий раз разливать его суп, пока повара не начинали сердиться — такие преследования Анссета как-то обходили.
Очень скоро он вошел в мифологию Скрипучек. Существовали и другие легендарные личности — Яффа, который, рассердившись на учителя, как то раз вторгся в Камеру[3] и спел соло, после чего, вместо того, чтобы быть наказанным, он возвысился до Ветерка и даже не должен был какое-то время учиться в качестве Колокольчика; Моом, который оставался Скрипучкой до девятого года жизни, а потом в нем что-то перемкнуло, и в течение недели он из Колокольчиков перешел в Ветерки, перешел из Общих Помещений в Камеры, и, еще до того, как ему исполнилось десять лет, покинул Дом в качестве певца; и Двей, у которой был талант, и которая должна была стать Певчей Птицей, но все время бунтовала и сбегала из Дома так часто, что ее в конце концов выбросили оттуда, поместив в обычной школе, и потом она никогда уже не пропела ни единой ноты.
1
У Автора очень интересное деление детей в Певческом доме. Скрипучки (Groans), Колокольчики (Bells), Ветерки (Breezes), Певчие Птицы (Songbirds).
2
В оригинале «Belches» — «отрыжки», но, чтобы сохранить игру слов с «Bells» — «колокольчики», пришлось придумать вот такое словечко.
3
Не подумайте ничего плохого, здесь «камера» означает помещение, комнату (знакомо же вам понятие «камерная музыка»).