Страница 14 из 17
– Если даже в природе, то нужно управлять своей природой. А тут – наоборот… Тем более что все мужчины за такой бегают, все ее хотят, слюни пускают… И мужчины тоже… – Анна не на шутку увлеклась, распалилась после двух бокалов вина; да и высказаться хотелось, а общество малознакомого, симпатичного, неглупого, видимо, Ильи для этого очень подходило; к тому же стоило показать ему, что она не такая, не из Настась.
– Мышкин с Рогожкиным… Рогожиным. Один – тихоня такой правильный… не мужчина почти, а Рогожин – животное, зверь. А где нормальный? Где собственно мужчина?.. И в жизни мужской пол на эти две половины делится. За очень редким, – Анна коротко взглянула на Илью, – исключением.
Как ей показалось, он ее понял.
После анализа героев «Идиота» поговорили без сарказма, без сплетен об общих знакомых, рассказали друг другу по парочке забавных случаев из детства. Повспоминали родную Москву середины девяностых… Постепенно стали завершать ужин, и, обмениваясь взглядами, оба понимали, что партнер не против продолжить общение дальше, не здесь…
Официант принес счет. Илья раскрыл узкую кожаную папочку, пошевелил губами, вложил в нее сколько-то денег и протянул папочку Анне.
Она не поняла:
– Что?
– За вино и свою часть я оплатил.
– Да. И что?
Илья догадался, что что-то не так. Растерялся. Все еще держа над столом развернутую папочку с высовывающимися из кармашка уголками купюр, он произнес:
– Я считал, у нас гоу датч…
«Датч» сказал с американским акцентом, резким, бьющим «ч». На мгновение, когда произносил это «гоу датч», выражение лица стало высокомерным, нижняя челюсть выпятилась. А затем – снова растерянность.
– Х-ха! – выдохнула Анна, рывком достала кошелек, выхватила оранжевую бумажку и бросила на папочку. – Каждый платит за себя – прекрасно! Хорош рыцарь!..
Она вскочила.
– Анна, но я считал, это тебя унизит, если я… Первая встреча…
– Ничего, все в порядке. Пять тысяч хватит? – Она пошла к гардеробу. – Или добавить?
– Анна, извини, – Илья, она чувствовала, пристыженно посеменил за ней, – я не думал… Там так принято…
– Я говорю – все в порядке. Не беспокойся… Молодой человек, – обратилась то ли к охраннику, то ли еще к кому в темном костюме, – вызовите, пожалуйста, такси.
– Такси дежурит у входа, – доложил тот.
Гардеробщик надел на Анну дубленку, Илья рядом неловко, трясущимися руками натягивал на себя пиджак.
– Я считал, мы вместе…
– Нет-нет, дорогой, у нас гоу датч… Хорошо провести ноч-чь!
Она ждала, что он схватит ее за руку, остановит, прикажет твердым спокойным голосом: «Всё, проехали это недоразумение! Успокойся, и – ко мне. Я тебя не отпущу». И тогда бы она наверняка сдалась. Но Илья был перепуган, унижен, раздавлен. Он всячески показывал, что виноват. И наверняка при следующем недоразумении или размолвке так же будет себя вести… И зачем он ей такой?
Она села в теплый душистый салон такси, назвала водителю адрес… Илья мялся в пиджачке на крыльце ресторана.
Валя
В этом году я был у родителей, и в один из первых же дней, копаясь на огороде, услышал за забором детский требовательный голос:
– Валя!.. Ва-ля!
– Ау, – через некоторое время отозвался другой голос, старческий, бессильный.
– А мама когда приедет?
– А?
– Мама когда приедет?
– Скоро, сынок, потерпи.
– А куда она поехала?
– А?
– Куда она поехала?
– Работать поехала, деньги зарабатывать.
С минуту за забором была тишина, а потом ребенок снова позвал:
– Валя-а!
– А?
– Валя, а когда мы кушать будем?
– Скоро, сынок, сейчас доделаю…
– Валя, я кушать хочу!
– Ну пойдем, пойдем…
Я оторвался от работы, пытаясь сообразить. Точно такие же разговоры я слышал двадцать лет назад, когда наша семья только переехала в эту деревню. Да, двадцать лет назад, летом девяносто третьего.
Когда бываешь раз в год в том месте, где когда-то жил, кажется, люди должны остаться такими же, что и были. И удивляешься, когда встречаешь того, кого знал пацаненком, а теперь он здоровенный парень, мужичара. Девчонки, которые проходили мимо наших ворот с ранцами за плечами, возвращаясь из школы, превратились в тётенек, у которых дети в выпускных классах. Половины обитателей нашей коротенькой Заозерной улицы уже нет в живых, в половине изб – новые люди…
Да, время летит, его не остановишь, и потому я оторопел от этого требовательного детского: «Валя! Ва-ля!» Словно и не было двадцати лет, словно и соседка, старушка Валентина Семеновна, и ее внук Олежек остались прежними.
Позже, когда мы отдыхали с родителями у крыльца в тени черемухи, отец спросил меня:
– Слыхал, как внучок бабушку называет? Лет восемьдесят между ними, а – Валя.
– Слышал, слышал…
– Да не внучок, – поправила мама. – Внук, Олег, в тюрьме сидит. А это правнук говорить научился.
– А, ну да, ну да, – покивал отец, – правнук.
А мама вспомнила:
– Ой, Рома, тут ведь такая история случилась! – Но остановилась, глянула на забор. – Потом расскажу, в доме.
И за ужином рассказала:
– Таня-младшая, которая Валентины Семеновны внучка, устроилась на почту… Три месяца почта на замке стояла, никто не шел, письма с городской машины развозили… И вот ее приняли. А тут подписка, и когда хватились денег, их нет. Оказалось, Таня взяла и что-то на них себе купила…
– Как так? – усмехнулся я. – За это же можно срок заработать. И кроется быстро.
– Ну вот не побоялась. Или думала, что успеет вложить. Но обнаружилось. Теперь прячется где-то… И ведь это не первый раз у нее такое. Года два назад устроилась социальным работником. Это которые одиноким, больным людям помогают по хозяйству… И вот ходила по ним и плакалась, что денег нет совсем, ребенок маленький, брат сидит, мать больная, бабушка старая… Старики ей одалживали какие-то суммы, а она не отдает и не отдает. И пожаловались ее начальству. Ее уволили, конечно… И года полтора маялась без работы…
– Вообще, конечно, судьба у семьи, – вздохнул отец. – Не позавидуешь.
– А во всем, я считаю, Валентина Семеновна виновата, – отозвалась мама. – Так она их всех разбаловала, что совсем они не понимали, как им жить. Как совсем в другом мире выросли, и когда стали взрослыми, то оказались не подготовленными совершенно. Отсюда и все их беды…
Я вспомнил, что там было, двадцать лет назад и позже.
В половине избы жили Валентина Семеновна, ее дочь Татьяна и ребятишки – тогда им было лет восемь-десять – Таня и Олег, которого до поры до времени называли Олежек. Татьяна была полной, молодой, всегда по-городскому одета. Часто ездила в город, увидеть ее несущей воду от колодца или выдирающей крапиву у забора было невозможно – она таким не занималась. У нее была какая-то болезнь, и статус (тогда это слово было не в ходу, но понятие существовало) больной освобождал ее от работы. Кажется, она получала какую-то пенсию, а может, и нет. Но в любом случае вела себя так: я больной человек, не дергайте меня, но заботьтесь…
Ее дочку Таню одевали как принцесску, да и воспитывали так же. Я ни разу не видел ее в огороде, она не ходила в магазин. Чаще всего сидела на лавочке у калитки, смотрела направо-налево, будто чего-то чудесного ожидая.
Олежек, младше сестры года на два, наоборот, был какой-то всегда расхристанный, крикливый, драчливый. С пацанятами, жившими по улице, постоянно ругался, с ним неохотно играли. Зато часто можно было услышать его требовательное:
– Валя! Ва-ля-а!
Татьяна была замужем, но муж сидел. Сидел за убийство, хотя, как говорили соседи, сам он не убивал, а его заставили взять убийство на себя. Дали семь лет. Вроде бы настоящий убийца или убийцы обещали после освобождения помочь деньгами, и теперь передавали богатые передачи… Сидел он где-то недалеко, и Татьяна как-то сказала, что они там разводят карпов. Не знаю, правда или нет.