Страница 187 из 258
«Мой дорогой друг! Во имя нашей дружбы прости меня, старика, что я забыл положить конец боли, причиненной тебе зловредными колебаниями рояля».
Сказав это, он сел за рояль и опять начал ударять по клавишам; на этот раз он извлекал звуки только двух нот: одну из более высоких октав рояля, а другую из более низких, попеременно, и, начиная делать это, он почти выкрикнул:
«Теперь опять благодаря колебаниям, порожденным звуками рояля, но на этот раз благотворным, пусть прекратится боль у моего верного старого друга».
И действительно, не прошло и пяти минут, как лицо дервиша Богга-эддина опять прояснилось, и от ужасного огромного нарыва, который до того времени продолжал украшать его левую ногу, не осталось и следа.
Затем дервиш Хаджи Асвац-Трув опять сел возле нас и, внешне совершенно спокойно, продолжал говорить:
«На четвертый день после смерти моей дорогой матери я сидел в своей комнате с чувством безысходности и размышлял о том, что со мной будет.
В это время на улице вблизи моего окна начал петь свои священные гимны какой-то странствующий дервиш.
Выглянув из окна и увидев, что поющий дервиш очень стар и у него очень кроткое лицо, я неожиданно решил попросить его совета и тут же послал своего слугу пригласить его войти.
И когда он вошел и после обычных приветствий сел на «миндари», я рассказал ему, абсолютно ничего не скрывая, о своем душевном состоянии.
Когда я кончил, странствующий дервиш глубоко задумался и только через некоторое время, пристально глядя на меня, сказал, поднимаясь со своего места:
«У тебя только один выход: посвятить себя религии».
Сказав это, он вышел, бормоча какую-то молитву, и навсегда покинул мой дом.
После его ухода я опять задумался.
На этот раз в результате своих размышлений я в тот же день бесповоротно решил вступить в какое-нибудь «братство дервишей», но только не в своей родной стране, а где-нибудь подальше.
На следующий день я начал делить и раздавать свои богатства родственникам и бедными через две недели покинул навсегда свою родину и приехал сюда в Бухару.
Здесь, в Бухаре, я выбрал одно из многочисленных братств дервишей и вступил в него, избрав то братство, дервиши которого были известны в народе суровостью своего образа жизни.
Но, к несчастью, дервиши этого братства скоро разочаровали меня, и я поэтому перешел в другое братство, но там опять произошло то же самое, пока, наконец, я не был принят дервишем братства монастыря, шейх которого дал мне задание сконструировать этот механический струнный музыкальный инструмент, о котором я уже рассказывал вам.
И после этого, как я уже то же рассказывал вам, я очень увлекся наукой о законах колебаний и занимаюсь ею до настоящего дня.
Но сегодня эта наука заставила меня пережить то же самое внутреннее состояние, которое я впервые испытал накануне смерти моей матери, чья любовь была для меня единственным источником тепла, который так много поддерживал мою пустую и тягостную жизнь.
До сегодняшнего дня я не могу вспомнить без содрогания тот момент, когда наши врачи сказали мне, что моя мать не сможет прожить более одного дня.
Тогда, в том ужасном состоянии ума, первый возникший во мне вопрос был: как же мне жить дальше?!
Что произошло со мной дальше и что случилось, я уже более или менее рассказал вам.
Одним словом, когда я увлекся наукой колебаний, я постепенно нашел себе новое богатство.
Эта наука заняла во мне место моей матери и в течение многих лет оказывалась такой же преданной и верной поддержкой, какой была для меня моя мать, и до сего дня я жил и одушевлялся только ее истинами.
До сего не было еще ни единого случая, когда открытые мною истины, касающиеся законов колебаний, не дали в своих проявлениях именно тех результатов, которых я ожидал.
А сегодня впервые результаты, которые я с уверенность ждал, не были получены.
Весь ужас в том, что сегодня я был более чем аккуратен в вычислении колебаний, нужных для данного случая, то есть я точно вычислил, что предполагаемый нарыв должен образоваться на вашем теле именно в указанном месте и ни в каком другом.
И вот произошло нечто небывалое. Его нет не только в назначенном месте, но даже вовсе не образовался ни на какой части вашего тела.
Эта наука, которая до сего времени занимала место моей верной матери, сегодня впервые изменила мне, и во мне в настоящий момент царит неописуемое горе.
Ибо сегодня я еще могу примириться этим огромным несчастьем, но что будет завтра, просто не могу себе представить.
И если сегодня я еще могу как-то с этим примириться, то только потому, что я очень хорошо помню слова нашего великого пророка «Исси-Нура», который сказал, что индивидуум не ответственен за свои проявления только тогда, когда находится в предсмертной агонии.
Очевидно моя наука, мое божество, моя вторая мать также находится в своей «предсмертной агонии», если она предала меня сегодня.
Я очень хорошо знаю, что за предсмертной агонией следует смерть.
И вы, дорогой друг моего друга, сегодня невольно стали для меня как те врачи, которые тогда накануне объявили мне, что моя мать не сможет прожить более одного дня.
Вы для меня сегодня вестник того, что этот новый мой очаг завтра также погаснет.
Те же ужасные чувства и ощущения, которые я пережил тогда с момента, когда наши врачи объявили мне о неминуемой смерти моей матери, до ее смерти, теперь повторяются во мне.
Но, как и тогда, среди этих ужасных чувств и ощущений еще существует надежда, что, может быть она не умрет, так и в этот момент что-то, подобное этой надежде, еще теплится во мне.
Эх! Друг моего друга! Теперь, когда вы уже знаете мое душевное состояние, я горячо прошу вас, можете ли вы мне объяснить, какая сверхъестественная сила была замешана здесь, что ожидаемый нарыв, который неизбежно должен был образоваться, не образовался у вас на левой ноге.
Ибо вера в то, что он неизбежно должен образоваться, давно уже стала во мне твердой, как «туклунский камень».
И стала она такой твердой и непоколебимой потому, что в течение почти сорока лет днем и ночью я настойчиво изучал эти великие законы мировых колебаний, пока понимание их значения не стало для меня, так сказать, второй натурой».
Сказав эти последние слова, этот, быть может, последний великий мудрец Земли заглянул мне в глаза с выражением, полным надежды.
Можешь себе представить, мой дорогой мальчик, мое положение тогда, Что я мог ему ответить?
Во второй раз в тот день я, из-за этого земного существа, не видел выхода из возникшей ситуации.
На этот раз к этому состоянию, столь для меня необычному, примешалось чувство моей «бытийной хихджнапары», или, как говорят там твои любимцы, «жалости» к этому земному трехмозговому существу, главным образом, потому, что оно страдало из-за меня.
И это было потому, что я тогда ясно сознавал, что, если скажу ему несколько слов, он не только успокоится, но благодаря им даже поймет, что то, что на моей левой ноге не образовалось нарыва, еще более доказывает истинность и точность его обожаемой науки.
Я имел полное моральное право сказать ему правду о себе, поскольку по своим достоинствам он был уже «калменуиором», то есть трехмозговым существом этой планеты, с которым нам не запрещалось Свыше быть откровенными.
Но в этот момент я никоим образом не мог сделать этого, поскольку там присутствовал и дервиш Хаджи Богга-эддин, который был еще обычным земным трехмозговым существом, относительно которых существам нашего племени уже давно было клятвенно запрещено Свыше сообщать истинную информацию кому бы то ни было из них при каких бы то ни было обстоятельствах.
Это запрещение существам нашего племени было сделано, по-видимому, по инициативе Святейшего Ашиаты Шиемаша.
Это запрещение было наложено на существ нашего племени, главным образом, потому, что трехмозговым существам твоей планеты необходимо иметь «знание бытия».