Страница 186 из 258
Затем с помощью маленьких мехов он начал нагнетать воздух в соответствующие трубки, которые стали издавать однообразную мелодию из пяти тонов.
Эта однообразная мелодия продолжалась десять минут, и ныне только запомнили цифры, которые показывали стрелки виброметров, но и все эти пять звуковых тонов очень хорошо запечатлелись в наших органах слуха.
Когда Хаджи закончил эту однообразную музыку, цветы в горшке были в том же самом состоянии цветения, что и прежде.
Затем Хаджи перешел от бывшего монокорда к звукопроизводящему роялю и, опять обратив наше внимание на стрелки виброметров, начал последовательно ударять по соответствующим клавишам рояля, отчего раздалась та же однообразная мелодия из тех же пяти звуковых тонов.
И на этот раз стрелки виброметров показали те же самые цифры.
Не прошло и пяти минут, когда по кивку Хаджи мы взглянули на горшок с цветами и увидели, что цветы стали определенно увядать и, когда после десяти минут игры почтенный Хаджи опять прекратил свою музыку, в горшке остались только совсем увядшие и сморщенные стебли растений, которые только что были цветущими.
Хаджи опять сел с нами и сказал:
«Как меня убедили мои многолетние исследования, и как утверждает наука шат-чай-мернис, в мире действительно существует два типа колебаний, а именно, так сказать, «творческие колебания» и «импульсные колебания».
Как я экспериментально выяснил, лучшими струнами для создания указанных творческих колебаний являются струны из одного определенного металла или козьих кишок.
Но струны, сделанные из других материалов, не обладают этим свойством.
Колебания, исходящие от струн последнего типа, а также колебания, получаемые от потока воздуха являются чисто импульсными колебаниями. В этом случае звуки получаются от тех колебаний, которые возникают от механического действия вызванного ими импульса и от проистекающего от него трения воздуха».
Хаджи Асвац-Трув продолжал:
«Вначале мы производили эксперименты только с помощью этих виброшо. Но однажды, когда мой друг Кербалай-Азис-Нуаран был по делам в бухарском городе Х., он увидел там рояль при распродаже с аукциона вещей, принадлежащих уехавшему русскому генералу, и, заметив случайно, что его струны сделаны как раз из металла, нужного для наших экспериментов, он купил его и затем, конечно, с большим трудом привез его сюда в горы.
Поставив здесь этот рояль, мы настроили его струны в точном соответствии с законами колебаний, указанными в древнекитайской науке шат-чай-мернис.
Для правильной настройки струн мы не только взяли абсолютный звук древней китайской ноты «до», но и, как рекомендует та же наука, учли местные географические условия, давление атмосферы, форму и размеры помещения и среднюю температуру окружающего пространства, также как и самого помещения и т. д.; и мы даже приняли в расчет, из какого количества людей могут исходить человеческие излучения в этом помещении во время наших предполагаемых экспериментов.
И когда мы таким образом точно настроили этот рояль, то буквально с того момента исходящие от него колебания немедленно приобрели все те свойства, упомянутые в указанной великой науке.
Сейчас я продемонстрирую, что можно сделать с помощью достигнутого человеком знания законов колебаний, исходящих от этого обычного рояля».
Сказав это, он опять встал.
На этот раз он принес из другого отделения пещеры конверт, бумагу и карандаш.
На принесенной бумаге он написал что-то, положил написанное в конверт, прикрепил конверт к крючку, который свисал с потолка в центре комнаты, опять сел за рояль и, не говоря не слова, начал, как и раньше, ударять по определенным клавишам, отчего опять возникла какая-то монотонная мелодия.
Но на этот раз в мелодии равномерно и постоянно повторялись два звука самой низкой октавы рояля.
Через некоторое время я заметил, что моему другу дервишу Хаджи Богга-эддину стало неудобно сидеть спокойно, так как он начал дергать левой ногой.
Немного погодя, он начал поглаживать свою левую ногу, и по гримасам, которые делал, стало видно, что нога у него болит.
Почтенный Хаджи Асвац-Трув не обращал на это никакого внимания и продолжал ударять по определенным клавишам.
Когда, наконец, он кончил, то повернулся к нам и, обращаясь ко мне, сказал:
«Друг моего друга, будьте добры, встаньте, снимите конверт с крючка и прочтите то, что написано внутри».
Я встал, взял конверт, вскрыл его и прочел следующее:
«У каждого из вас от колебаний, исходящих от рояля, должен образоваться на левой ноге, дюймом ниже колена и на полдюйма влево от середины ноги так называемый «нарыв"».
Когда я прочел это, почтенный Хаджи попросил нас обоих обнажить указанные места на левой ноге.
Когда мы обнажили их, именно в том месте левой ноги дервиша Богга-эддина можно было видеть настоящий нарыв; но, к величайшему изумлению почтенного Хаджи Асвац-Трува, на моей ноге ничего не было видно.
Когда Хаджи Асвац-Трув удостоверился в этом, он мгновенно, как юноша, вскочил с места и в большом возбуждении воскликнул: «Этого не может быть!» – и уставился на мою ногу безумными глазами.
Так прошло минут пять. Признаюсь, что впервые на этой планете я растерялся и не мог сразу найти выход из этого положения.
Наконец он подошел совсем близко ко мне и хотел заговорить, но в этот момент ноги у него от возбуждения начали заметно дрожать, и поэтому он сел на пол и сделал мне знак тоже сесть.
И когда мы сели, он посмотрел на меня печальными глазами и проникновенно сказал мне следующее:
«Друг моего друга! В юности я был очень богатым человеком, таким богатым, что не меньше десятка моих караванов, в каждом из которых было не меньше тысячи верблюдов, постоянно ходили во всех направлениях по нашей великой Азии.
Мой гарем считался всеми, кто его знал, богатейшим и лучшим на Земле, и все остальное было того же масштаба, короче говоря, я имел в изобилии все, что может дать наша обычная жизнь.
Но все это постепенно настолько утомило и пресытило меня, что, когда вечером ложился спать, я с ужасом думал, что завтра то же самое повторится и мне снова придется нести то же скучное «бремя».
Наконец, мне стало невыносимо жить с таким внутренним состоянием.
И вот однажды, когда я особенно сильно почувствовал пустоту обычной жизни, во мне впервые возникла мысль покончить жизнь самоубийством.
Несколько дней я совершенно хладнокровно размышлял и, в результате, окончательно решил осуществить это.
В последний вечер, войдя в комнату, где собирался осуществить это свое решение, я вдруг вспомнил, что не взглянул в последний раз на ту, что была половиной причины создания и формирования моей жизни.
А именно, я вспомнил свою мать, которая была тогда еще жива. И это воспоминание о ней все во мне перевернуло.
Я вдруг представил себе, как она будет страдать, когда узнает о моем конце, да кроме того еще происшедшем таким образом.
Вспомнив о ней, я представил себе свою дорогую мать, сломленную полным одиночеством и безутешными страданиями, ее безропотные вздохи, и от всего этого во мне возникла такая жалость к ней, что я чуть не задохнулся от рыданий, вызванных этой жалостью.
И только когда я всем своим Существом, что означает для меня моя мать и какое неугасимое чувство должно существовать во мне.
С этого времени моя мать стала для меня источником моей жизни.
С тех пор, когда бы ни было, днем или ночью, как только я вспоминал ее дорогое лицо, я оживлялся новой силой, и во мне возобновлялось желание жить и делать все, только чтобы ее жизнь текла приятно для нее.
Так продолжалось десять лет, пока она не скончалась от одной из безжалостных болезней, и я опять остался один.
После ее смерти моя внутренняя пустота снова начала угнетать меня все больше и больше с каждым днем».
В этот момент своего рассказа, когда взгляд почтенного Хаджи Асвац-Трува упал на дервиша Богга-эддина, он опять вскочил со своего места и сказал, обращаясь к нему: