Страница 84 из 115
- Господь с тобой, Кирилл. Рано тебе еще об этом думать. Вот ужо внукам моим поносишь гостинцев...
- Эвона куда хватил, - старик усмехнулся, положил обе руки на посох, чуть помолчал, потом спросил. - Голодали?
- Бог миловал, - покачал головою Глеб. - Хлеб, ты сам видел, осенью хорошо уродился. Коза доится - молока всегда в достатке. Яблоки, свекла есть, охочусь.
- Значит, все хорошо у тебя?
Глеб подумал немного, кивнул.
- Все хорошо.
Старик помолчал, поводил по земле концом посоха - начертил какие-то замысловатые округлые фигуры.
- О Фоме никак не можешь забыть? - спросил он, наконец, не поднимая глаз.
Глеб только головой покачал.
- Мысли ты что ли, Кирилл, умеешь читать... Ну, а как об этом забудешь?
- На все, Глеб, воля Господня. Бог дал, Бог и взял. Дело-то уж прошлое.
В первую зиму их на этом месте Марья родила ему сына крепкого, розовощекого мальчугана, которого назвали они Фомой. И рос он в их новой избе два года. Рос здоровым и улыбчивым на удивление - ростом чуть не догонял Любаву, почти совсем не плакал, начал уже ходить и лопотать первые слова.
Прошлой зимою, когда топили они по-черному глинобитную печь, Марья выставляла спать и его, и Любавушку на улицу в люльках - закутав хорошенько в козлиную шкуру - чтобы не дышать им дымом. И вот однажды после Рождества - Глеб и Митя в ту пору удили неподалеку в проруби - услышали они страшный крик ее, и бросились бежать к дому.
Огромный медведь-шатун, выйдя из лесу и подойдя к избе их неслышно для Марьи, выхватил из люльки спящего Фому и понес в лес. Глеб, подбежав к дому, схватил охотничье копье и бросился вслед за ним. Догнал медведя уже в лесу и с одного отчаянного удара в шею убил его. Но оказалось поздно - зверь уже задушил младенца.
Тогда надолго в избе их поселилось горе.
- Конечно, все так, Кирилл, - кивнул Глеб, не глядя на старика. - Воля Господня - ты прав. Но ты ответь мне - за что она, эта воля? Четыре года тому на площади в Воскресенском я ведь гневом Господним грозил им всем - ну, и что же? Пришел он на них, блаженную зарубивших? Не слыхал я о том. А вот на меня пришел.
- Я слыхал, - удивленно вдруг взглянул на него старик. Да вот на Крещение-то?
- Что - на Крещение?
- Лихорадка была в Воскресенском этой зимой - на Крещение началась - с жаром и кашлем до неможения. Половина детей померло, да и взрослых несколько.
- Господи помилуй, - перекрестился Глеб.
- Я думал, ты знаешь. Она по многим погостам прошла.
- Я не знал, Кирилл. Вот ведь грех-то осуждения. Получилось, будто и рад я.
- Ты, главное, Глеб, не ропщи. Все мы достойны Господней кары, все мы великие грешники. Да и откуда знать тебе Его волю? Ты о себе думаешь, а у Него в деснице тьмы судеб людских переплетены. Никому о Его путях судить не дозволено. Темны мы, чтобы о них судить. И потому все страдания, которые выпадают нам, без ропота должны принимать. Лишь верить, что все они одной неведомой великой цели служат, ею же оправданы и искуплены будут.
Глеб разглядел теперь, что посохом старик рисует на земле церковные купола.
- Все так, Кирилл, все так. Только... - он вздохнул, поморщился, покачал головой - похоже было, какая-то мысль не давалась ему. - Только... Я хочу сказать... такой ли Он на самом деле, какому мы молимся, каким рисуем, о каком мыслим?
- О чем это ты? - внимательно поглядел старик.
Глеб чуть подался вперед, и упрямая черточка четче прорезалась у него над переносицей.
- Ездил я, Кирилл, на Страстной в Москву с детьми молиться. Давно уж я не был в храме, и, знаешь, с хорошим таким чувством ехал - о Христе печалился, о Боге скучал. Приехали мы, привязал я лошадь, помолился перед воротами, внутрь ступил, да вдруг и увидел все сразу - будто пелена какая с глаз слетела.
- Чего ж увидел-то?
Глеб странно как-то взглянул в глаза старику.
- Не было там Бога, Кирилл, - пробормотал он. - Вовсе не было.
- Окстись, Глебушка, - перекрестился тот.
- Служба там была как раз, народу много. Вошел я, огляделся и вижу - толпа кругом меня, обуянная страхом. Каждый загробных мучений трепещет, каждый милостей себе у Господа вымолить хочет поболе. Равно у тиуна какого-нибудь. Страх и корысть, Кирилл, страх и корысть там были, а не веры подлинной, ни Бога не было вовсе... Или - так тебе скажу - если и был, то другой - гордый, властный, недобрый - не тот, в которого я верю. И тогда, знаешь, посмотрел я на все это будто глазами какого-нибудь иноземца, будто впервые. И молитва из души пропала. И не встал я даже на колени тогда - перекрестился и вышел.
- Вот оно что, - произнес старик, но как-то уже спокойно.
- Скажи мне по совести, Кирилл, разве такая вера должна быть у человека? Разве должен человек бояться Господа? Разве может быть, чтобы бояться ему того, к чему он должен стремиться?
- Нелегкие ты, Глеб, вопросы задаешь, - покачал головой старик.
- А без ответов на них как же человеку жить, как верить? Мне нужно знать, что такое Он есть, чтобы понять, что такое я есть на этом свете. Положим, знаю я, что Он всемогущ, так. Но ведь и милостив же, и добр. Так если добр, тогда зачем бояться Его. А если нужно бояться, если по воле Его лихорадка невинных детей косит, младенец отдается медведю на растерзание, тогда что же это за мир такой, в котором мы очутились. Вот становлюсь я нынче перед иконой, Кирилл, а сам не молюсь, думаю все, и, если прошу у Него чего, так только вразумить меня. Ведь, может, полжизни своей я уже прожил, а ничего в ней так и не понял.
- Грех это, Глебушка, - вздохнул Кирилл. - Слабое разумение свое над верою ставить, вопросы, неразрешимые изначала, городить - грех это. Много ведь их, таких вопросов, на которые в жизни земной не дано человеку ответа. Такой уж, видно, был замысел Господен - слеп человек, только и может видеть, как огонек далеко где-то светится в темноте, светится. И зовет к себе. А уж почему зовет, почему идти к нему надобно, не нашего ума дело. И гадать нам не нужно - ни об этом, ни об иных промыслах Божьих. Сколько ни гадай, ничего не нагадаешь путного, потому - слеп. Сердца своего нужно слушаться, Глеб. Сердца и заповедей Христовых. На то ведь и даны они нам. Сердце наше - как щелочка в мир горний, заповеди - как нить путеводная, а разум - он в дебри, в темноту кромешную завести человека может. Ты делай, что положено тебе делать, и душе покойно станет. Вот обустроился ты здесь, дети у тебя растут двое ведь есть - и слава Богу. Может, так, что и не наказание это было - с Фомою. Для Фомы-то уж точно - счастье, здесь и не сомневайся - они ведь самые счастливые у Господа в раю - дети. Ну, а для тебя - может так, что не заслужил ты у Него большего счастья, чем есть уже у тебя.
Глеб помолчал немного.
- Ну, а как же идти, Кирилл, к огоньку-то этому? - спросил он.
- У каждого, я так думаю, свой путь. И у каждого есть развилки на том пути. Огонек этот, скажем, направо и далеко-далеко. Налево же перед тобою костер, вот он тут рядом. И идешь ты к костру - греться. А только соблазн это. Выгорел костер вскоре, и нет его, и снова тьма тебя объяла кромешная. И путь твой длиннее сделался. А бывает и так, что в пропасть ведет тебя соблазн. Переступишь черту - пропадешь, и в этой жизни не вернешься уже на дорогу. И винить окажется некого, кроме самого себя, потому что неодолимых соблазнов и испытаний непосильных не подпускает Господь к человеку.
Войдя в избу, Глеб отцепил от пояса кресало, положил трут, нагнулся над глинобитной печью, высек огонь, раздул пламя. Едкий дым, наполнив избу, потихоньку заструился в маленькое окошко под самым скатом. Марья поставила сковороду на огонь и принялась за блины.
Вдвоем с Митей они вынесли за порог низкий дубовый стол и поставили его к скамье. Дети принялись носить из избы яства: моченые огурцы и яблоки, свеклу, сметану, молоко; поставили на стол и корчагу с медом, которую Кирилл принес.
Сам Кирилл сидел на лавке, обеими руками опершись о клюку, о чем-то задумался, глядя на солнце, уже коснувшееся кромки леса, на багряную полоску неба с серыми росчерками облаков. Глеб опять присел с ним рядом.