Страница 62 из 155
Поэтому когда в городе началась стрельба, и расположение части попробовали взять штурмом (Суровцев отбил штурм - нечего делать), он не гадал, кто бы это мог быть. Он решил распросить людей компетентных. А буде компетентные люди откажутся его консультировать, Вадим Суровцев вспомнит дедушкины рассказы и применит к белячкам их же собственные методы.
- Парфенов! - крикнул он сержанту, - А приведи ко мне белого комбата.
Подполковника Велецкого привели меньше чем через минуту - Суровцева в роте старались не сердить. Тот, кто сердил его, имел обыкновение ходить в синяках от частых случайных падений на лестнице.
- По документам, - Суровцев постучал пальцем по папке, - У вас все на месте. Кто только что штурмовал расположение части?
Велецкий промолчал. Пусть советский командир немножко напряжет мозги и найдет в сейфе досье на резервистов части.
- Молчишь, сука? - Суровцев вытащил из ножен десантный нож. Белый комбат не выглядел героем. Капитан был почти уверен, что ему не придется пускать нож в ход.
- Раздевайся, - сказал он.
Подполковник Велецкий действительно не выглядел героем. Ему было сорок шесть, он уже начал лысеть, носил усы щеточкой и, сколько ни тренировался, не мог ничего поделать с "пивным" брюшком.
Но, тем не менее, Вильгельм Велецкий был гордым человеком. Гордость не является исключительной привилегией людей с волевыми подбородками.
- Я не понял, товарищ капитан, вы "красный" или голубой? - спросил он.
Суровцев завелся с пол-оборота.
Он не посчитал Велецкого серьезным противником. И поплатился за это серьезным ушибом коленной чашечки. Велецкий наверняка успел бы нанести и более сильные повреждения, пока капитан света белого не видел от боли, но тут на шум прибежал сержант Парфенов и ударил белого комбата прикладом "калаша" по затылку.
Когда Суровцев немного остыл и перестал топтать ногами тело на полу, приводить в чувство и допрашивать дальше было уже некого. Капитан вытер со лба пот, показал на тело и велел сержанту:
- Снять с него одежу и перебросить через забор. Передай, что будем убивать по одному каждую минуту, если они не отступят. И расстреляем всех, если начнется штурм. И приведи ко мне кого-нибудь из ротных...
***
Пока белые организовывали отступление, Суровцев твердо выполнял свое обещание. Отступление длилось четырнадцать минут...
К трем часам ночи в Белогвардейск прибыл эскадрон бронетанкового полка под началом ротмистра Черкесова.
Огилви, выслушав по радио доклад о ситуации в Белогвардейске, проклял нафталинщиков-резервистов и скомандовал штурм.
Выжидание осточертело горячему потомку кельтов. Он был готов к решительным действиям, каковых предпринять не мог, поскольку танки при осаде зданий в городе ну совершенно бесполезны. Кутасов пообещал выкурить 217-й полк из Джанкоя, чтобы Огилви разделался с ним на просторе в чистом поле, и подполковник ждал, пока в тупую голову советского командира придет мысль двинуться на юг (потому что все остальные пути к отступлению были закрыты танками). Тогда красные окажутся зажаты между танками Огилви и Черкесова, как мокрая простыня между раскаленными роликами гладильной машины. Но для этого нужно, чтобы Белогвардейск, hell damn it, был свободен!
- Проломите танками ограду! - настаивал он, - И ни черта они не успеют!
- Опомнитесь, сэр! - кричал на одной ноте с ним Климов, командир батальона резервистов. - Несколько гранат в подвал - и все!
- Да не с ума же они сошли!
- А я говорю, что там заправляет настоящий маньяк! Спросите вашего ротмистра, если не верите!
- Сэр, - Черкесов взял у Климова микрофон. - Требование об отступлении было нацарапано ножом на груди у подполковника Велецкого. Я думаю, человек, ставящий ультиматумы таким образом, вполне способен убить всех пленных. Просто из принципа.
Подполковник Огилви сдал назад и отменил приказ о штурме. Стиснув зубы и прищурив глаза, он посмотрел в сторону пленных советских десантников.
Никакого особенного антагонизма между крымскими танкистами и пленными десантниками не наблюдалось. Обе стороны восприняли происшедшее как "дело житейское". И когда танкисты изъявили желание изучить БМД, десантники охотно согласились - тем более что в процессе изучения танкисты угощали пивом.
В настоящий момент одна из БМД проявила норов, и теперь два танкиста и десантник-водитель ковырялись в моторе, пытаясь разобраться, что к чему.
Подполковник наблюдал за ними с полминуты. Мысль осенила его как раз в тот момент, когда непокорная БМД завелась...
Потом он увидел, что поручик Белоярцев смотрит туда же.
Они переглянулись.
- Я готов поспорить, сэр, - сказал Белоярцев, - что вы думаете о том же, о чем и я...
***
Тот же день, то же время, Керчь
Всякая чепуха порой приходит в голову перед началом боя.
Капитан Фельдман вдруг очень остро ощутил, что у него уже два месяца не было женщины.
Конечно, он ощутил это не просто так. Он это ощутил, глядя на прапорщика Андрееву, переодевавшуюся после рейда в город за советской формой и "языками".
- Ой, не могу! - заливалась фельдфебель Кошкина. - Как этот сержант говорит: "Девушка, вы почему гуляете в комендантский час?" А я ему: "Собаки гуляют, я работаю!" А он мне - "Может, пойдем к нам в машину, поработаем?" А тут подходит сзади Фариз и его по голове тюк!
- Кошкина, хочешь увидеть своего сержанта голым? - спросил подпрапорщик Рудаков, бросая на пол ворох советского обмундирования.
- Хотела бы - уже увидела.
Все военнопленные - семнадцать человек - были раздеты донага и заперты в бойлерной. Раздеты - потому что крымцам нужна была советская форма: иного способа проехать около двадцати километров, не перестреливаясь с советскими постами, которые наверняка будут, Фельдман не знал. Донага - потому что на охрану он мог отвести не больше двух человек, а у голого, как правило, особенно резко пропадает желание нападать на охрану и бежать. Психология, мать ее так. Война-разбой, пардон за прямоту...
Конечно, так просто захватить семнадцать пленных - пять патрулей и двух праздношатающихся - не удалось бы, не окажись у Фельдмана под началом бойцов, наличие которых в батальоне он сначала расматривал как издевательство над армией, а сейчас готов был поклониться им в ноги.