Страница 32 из 98
- Мне предложили немалую власть. В самом монастыре и за его пределами. Меня для этого и воспитывали с детства, и вот теперь пришло мне время занять свое место среди избранных, среди высших. Честно говоря, мне это польстило, внушило даже что-то вроде благодарности - и до сих пор приятно. Если бы они не предложили мне власти, откуда мне было бы знать, что я ее не хочу? А как только предложили, мне это сразу стало ясно. Провести остаток жизни чем-то вроде смотрителя чужих тайн, вечно блуждать в жутких тайниках сильных мира сего, со старыми историями, свисающими с твоего неба, точно стаи летучих мышей... Нет, та тощая девчушка-северянка никогда бы на это не согласилась!
Ньятенери снова стукнула по столу, на сей раз винной кружкой. Но потом отвернулась и заговорила тихо-тихо, не с нами, а с лисом - именно с лисом.
- Она соглашалась на многое, против чего не имела возражений, и на кое-что еще сверх того - но не на это.
Лис поглядел ей в лицо и зевнул - явно нарочно, как в тот вечер, когда мы впервые встретились. "Они знают друг друга, как старые любовники, подумала я. - Они пережили все: и любовь, и ненависть, и неразрешимые вопросы, и доверие, и предательство. И все это у них позади". Интересно, как они познакомились? И давно ли? Сколько вообще живут лисы?
Ньятенери продолжала:
- На такое предложение нельзя ответить "нет". Это не разрешается. И я ответила "да". Я ответила: "Да, спасибо. Я недостойна такой чести".
- И в ту же ночь ты сбежала!
Лукасса подалась вперед. По глазам было видно, что она переживает историю Ньятенери в точности так же, как она переживала каждую легенду, которую я ей рассказывала. Ньятенери резко, коротко усмехнулась.
- Я знала, что в ту ночь мою келью будут стеречь. Я сбежала через час. Вот с тех пор и бегаю.
Мимо двери протопали несколько гуртовщиков, шумя, хохоча, отплевываясь, натыкаясь друг на друга. Эфрани, западные люди, судя по говору. Далеконько их занесло от родины! Голос Карша, приказывавшего им вести себя потише не рык, а звук, который крупный зверь издает перед тем, как зарычать. Этот толстяк предпочитает многого не знать, но трактиром управлять он умеет. Святые люди продолжали петь. Мы продолжали мрачно пить. "Все это было так давно..."
- Ну, может быть, на этот раз, когда до монастыря дойдет весть о гибели убийц, им, наконец, надоест высылать новых, чтобы их тоже убили, - сказала я. Ньятенери набрала воздуху в грудь, явно собираясь ответить. Но вместо этого встала и подошла к окну, глядя на темную листву и немногочисленные звезды. Я сказала: - Быть может, больше команд не будет.
Сколько времени прошло прежде, чем она обернулась и посмотрела на меня? Мне показалось, что много, но, когда я напиваюсь, время для меня замедляется, так что наверняка сказать не могу. Показалось, что много. А может, она и вовсе не оборачивалась - я помню только, как она шепотом произнесла:
- Я вам еще не все рассказала...
Я тут же взметнулась на ноги, несмотря на то что была уже порядком пьяна.
- Ну конечно! Когда это ты рассказывала все?
Я крикнула это? Да, наверное. Наверное, я уже предвидела, что последует за этим.
- Они всегда ходят втроем, - сказала она. - Всегда.
Это тогда мы услышали тихие шаги на лестнице? Или потом, когда я снова принялась орать на нее?
- Лал, не кричи, - сказала Ньятенери. - Я говорю правду. Третий ходит отдельно от двух остальных. Он следит за ними, но он не с ними. Это всегда самый хитрый и искусный из троих. Он всегда держится поблизости. Лал, не кричи, успокойся!
И тут раздался стук в дверь, очень тихий - надо было прислушаться, чтобы его услышать.
НЬЯТЕНЕРИ
Я молилась, чтобы это оказался кто угодно, только не он. Кто угодно! Пусть бы лучше это был тот третий убийца, прямо сейчас, несмотря на то что моя рука, в которой я держу меч, никуда не годилась и тело мое окоченело, как тела тех двоих, которых мы недавно зарыли. "Только не он! Только не теперь! Боги, боги, окажите мне такую милость! Я без сил, мне страшно, я не знаю, что может случиться тогда! Я боюсь встречаться с ним сейчас".
Лал встала, чтобы открыть дверь. Я сказала: "Не надо!", хотя вовсе не собиралась этого говорить. Лал посмотрела на меня. Тогда я встала сама.
ЛАЛ
Когда я встала, комната вокруг меня то расширялась, то сжималась. Мне пришлось зажмуриться, потому что от расплывчатого пламени свечей голова шла кругом. В тот момент я даже Ньятенери плохо видела. Она подошла к двери. Но разум мой был холоден и ясен, как клинок. Я ухватилась за спинку стула и подумала: "Дура я, дура! Не надо было больше пить после этой бани. Кто бы ни стоял по ту сторону двери, убийца, гуртовщик или поваренок, он запросто может перебить нас всех зараз. Что со мной? Как я могла так распуститься?" Я загородила собой Лукассу. Руки вспотели так сильно, что рукоятка трости скользила в ладони, и меч никак не желал выниматься.
ЛИС
Да-да-да-да-да, я его чую! Я их всех чую. И голубков тоже.
РОССЕТ
Актеры заявились поздно и шумно ссорились между собой, но Тиката они не разбудили. Меня тоже, потому что я даже не пытался заснуть. Я сидел на чердаке, смотрел, как луна клонится к западу и как Тикат пытается разгрести соломенную постель, которую я ему устроил. Лисонье, актриса, которая мне всегда нравилась, забралась по лестнице, просунула свою голову в парике в люк и спросила:
- Ну как там наш поселянин?
- Не столь плохо, сударыня, - ответил я, - по крайней мере, телесно.
Каждый раз, как эта труппа останавливается у нас - а они приезжают на две-три недели каждое лето, - ко времени их отъезда я начинаю говорить в точности как они, и Каршу приходится потратить еще целую неделю ворчания и тумаков, чтобы отучить меня от этого. Я рассказал Лисонье, что произошло, когда вернулась Лукасса, - только это, и ничего больше. Она облокотилась на край люка и долго смотрела на Тиката, не говоря ни слова. Она по-прежнему была в своем гриме и костюме любовницы злого лорда Хассилдании и была похожа на ребенка, который засиделся допоздна со взрослыми.
- В свое время, и не так уж давно, - сказала она наконец, - я прогнала бы тебя вниз и легла с этим мальчиком, чтобы его утешить. Быть может, я и теперь бы так сделала, если бы на его месте был кто-нибудь другой и если бы этот мальчик потом не возненавидел и меня, и себя как последний дурак.