Страница 33 из 98
Она поразмыслила еще немного, потом решительно покачала головой:
- Нет, и тогда бы я этого не сделала. Довольно я утешала страждущих, с меня хватит. Заруби это себе на носу!
Она похлопала меня по руке и принялась спускаться, но потом снова сунула голову в люк и сказала:
- Россет, ты за ним приглядывай! Мне уже случалось видеть такой сон разбитого сердца. На твоем месте я бы время от времени будила его. Ему ведь теперь хочется больше не просыпаться.
Она уснула быстро, как и все прочие. Я не двинулся с места, пока не убедился, что храпят все, во всех стойлах. Я различал их всех - от заливистого, гулкого храпа старого Дардиса до нежных переливов Лисонье. Потом я, как и советовала Лисонье, потряс за плечо Тиката. Когда он уставился на меня заспанными глазами, я прошептал:
- Свиньи чего-то тревожатся. Надо сходить посмотреть. Ты спи, спи.
Тикат выругался, громко и отчетливо, и снова заснул, не успев опустить голову на солому.
У меня не было выбора. Нет, я прекрасно знаю, что большинство людей, которые так говорят, на самом деле имеют в виду, что им просто не хотелось делать выбор, и, возможно, со мной было то же самое. Но я действительно тревожился за Ньятенери - мало ли куда еще ее могли ранить, кроме руки? Крови-то не было? - и подумал, что если я схожу наверх и спрошу, нельзя ли чем помочь, ничего плохого не случится. А что до того, что сказала мне Лал - а где она была, эта Лал, когда мы с Ньятенери сражались с этими хихикающими убийцами в бане? Мы сражались вместе, мы целовались, мы вместе смотрели в лицо смерти - ну, может, и не плечом к плечу, но ведь вместе же! И я имел право - нет, я был просто обязан - убедиться, что с моей боевой подругой все в порядке. Убедив себя такими рассуждениями, я босиком спустился с чердака, пришел в трактир и поднялся по лестнице, не разбудив ни актеров, ни свиней, ни Карша, который храпел за стойкой, положив голову на сгиб локтя.
Да, конечно, теперь, через столько лет, я и сам вижу, что поднялся я туда по одной-единственной причине, а по какой - вы и сами знаете, иначе не хихикали бы так понимающе себе под нос. "Ну конечно, а с чего бы еще его туда понесло, в его-то годы?" И все же дело было не только в этом, совсем не только в этом, и даже в мои годы - если не в ваши. Пусть так. Пусть я пришел туда только ради ее губ и смуглых, округлых грудей. Сойдет для начала.
НЬЯТЕНЕРИ
Одну вещь я знаю с детства, и по опыту мне известно, что это так и есть: это что боги бывают милостивы только до определенного предела. Победа в бою - самый незначительный из их даров, но душевный покой - это уже твоя забота. Еще не успев отворить дверь, я уже опустила глаза так, чтобы они встретились с его глазами. Быть может, я уже даже назвала его по имени.
- Я беспокоился... - сказал он так тихо, что я едва расслышала. Он спросил: - Твоя рука... ей лучше? Я беспокоился...
В волосах у него застрял клок соломы.
Войти я его не приглашала. В этом я буду клясться до последнего своего вздоха. Что бы я там ни пробормотала - честно говоря, я охрипла, как и он, - это Лал, в стельку пьяная, крикнула у меня из-за спины:
- А, Россет, привет! Заходи и присоединяйся к "Драконьей дочке"!
Это все Лал, зараза. Я бы его отослала, честное слово!
ЛАЛ
А какая разница? Как только мы увидели его на пороге, мы сразу поняли все, что сейчас будет. Ну нет, не совсем все - я, по крайней мере, кое-чего не предвидела. А если бы и предвидела? Не могу сказать. Как бы то ни было, я или не я его пригласила, а по-настоящему выбор сделала Ньятенери. И Ньятенери это знает.
Да, я была пьяна - хотя еще и не совсем пьяная, по моим меркам. Да, меня кружило между моих старых бед, горестей и ненавистей, чего со мной давно не бывало. Но я люблю не от боли, и вожделею не от страха и не от нужды, как бы далеко я ни зашла. Отчего меня той ночью потянуло к Россету - к коротконогому, коренастому, лохматому конюху Россету - так это из-за того, как он смотрел на Ньятенери. Сквозь туман своих невинных, себялюбивых фантазий он как-то ухитрился разглядеть ее подлинную боль. На меня никто и никогда так не смотрел - и никогда не посмотрит. Да и не хочу я, чтобы меня видели так, по-настоящему. Поздно уже. Но тогда, в тот момент...
Да, я надеюсь, что это была я. Надеюсь, что это именно я сказала: "О, Россет! Заходи, мы тебе рады". Но я не помню. Правда, не помню.
РОССЕТ
Меня никто не приглашал. По крайней мере, вслух. Мы с Ньятенери посмотрели друг другу в глаза, я что-то промямлил - что, уж и не помню, а потом она отступила в сторону и я вошел в комнату.
Вот как это было. Они все стояли: Лал позади стола, Лукасса - между кроватью и окном. Конечно, в комнате крепко пахло вином, и по полу катались пустые бутылки, - но они не были пьяны, по крайней мере, по моим тогдашним понятиям. Пьяный - это когда мне приходилось раз в месяц волочить Гатти-Джинни в его унылую каморку на чердаке или когда Карш устало смотрел на какого-нибудь ухмыляющегося бурлака с кухонным ножом в одной руке и с "розочкой" в другой и на двух окровавленных и блюющих фермеров на полу. Мне самому в те времена редко доставалось что-то крепче красного эля, да и эля не так много, чтобы хотя бы осоловеть. Кстати, самого Карша я пьяным не видел ни разу. Карш если и напивается, то в одиночку.
Да, конечно, кое-что даже мне было заметно. Ньятенери осталась такой же бледной и напряженной, какой я видел ее в последний раз, но ее изменчивые глаза сделались темно-серыми, без малейших следов голубизны, и они очень ярко блестели, как иногда бывает от усталости. Лал улыбнулась - не мне, я даже тогда это понял, а чему-то у меня за спиной, и эта улыбка как бы перетекала - с губ на золотистые глаза, а оттуда - на теплые, темные щеки и на лоб. А Лукасса... Лукасса с самого начала смотрела прямо на меня, щеки у нее разгорелись, и лицо было такое, точно она вот-вот расхохочется. Я еще ни разу не видел ее такой, и мысль о Тикате резанула меня осколком льда. Но сдержаться я не мог.
Как я себя чувствовал, оказавшись в этой маленькой комнатке наедине с тремя женщинами, которых я любил, когда тяжелая дверь сама собой медленно затворилась у меня за спиной? А вы как думаете? Меня бросало то в жар, то в холод: вот только что губы и уши горели, а в следующий миг в животе стыл ледяной ком. При виде блуждающей улыбки Лал я задрожал так, что еле мог стоять, а при виде пылающих щек Лукассы - окаменел, точно один из этих зачарованных дурней в пьесах, что играют наши актеры. А Ньятенери? Я взял ее левую руку - бережно-бережно, она, казалось, вскрикнула в моей ладони, точно пойманный зверек, - и поцеловал ее, а потом привстал на цыпочки (совсем чуть-чуть, заметьте себе!) и поцеловал ее в губы, сказав так громко, как только мог: "Я тебя люблю". А этого я еще не говорил никогда в жизни, хотя с женщиной вроде как уже был.