Страница 85 из 99
Бич понял, что ему не уйти, что зверь лишь играет с ним, как играет кошка с мышью перед тем, как удавить ее...
И вдруг он понял, что ему надо делать. Из последних сил напрягая память, с трудом, словно преодолевая сопротивление. Хмурое Утро начал читать пятидесятый псалом: "Помилуй меня, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя; яко беззаконие мое аз знаю"... Бич поднялся в полный рост, обнаруживая себя перед зверем.
И зверь пошел на него. Пошел с трудом, словно пробиваясь сквозь какую-то невидимую глазу вязкую преграду. Полы бледно-серого плаща его надулись ветром, как паруса шхуны. Глаза сверкали красным огнем, а лицо - бич никак не мог уловить его выражение - вдруг искривилось. По мере того как бич все быстрее, все легче произносил слова псалма, зверь шел все медленнее, все тяжелее... Наконец он остановился всего в нескольких шагах от бича: тонкое лицо зверя было исковеркано какой-то нечеловеческой мукой...
Все еще боясь зверя, но уже не боясь той смерти, которую зверь ему уготовил, бич вдруг неожиданно для самого себя сведенными воедино большим, указательным и средним пальцами крестообразно рассек перед собой воздух, осеняя зверя крестом, нет, скорей ограждая им себя от этих огненных глаз. И, запрокинув голову, зверь закричал...
Хмурое Утро оторвал голову от мешка и сел, стирая со лба пот. "И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним..." -ясно, как будто на странице книги всплыли в его сознании строки Апокалипсиса.
"Вот до чего Питер довел - уже и кошмары снятся! - подумал он, скорбно покачав головой.- Надо же, я во сне перекрестился. Наяву не крестился, а тут во сне угораздило. И псалом прочитал. Но ведь я же его не помню наизусть? Странно это все... Или во сне я - уже и не я вовсе? Фу-у, что за чертовщина!"
Бич прислушался. В пакгаузе кто-то был. Два человека тихо беседовали где-то у самых контейнеров. Хмурое Утро осторожно высунулся из-за ящиков и всмотрелся в густой сумрак. Он увидел лишь силуэты разговаривающих, но сразу узнал их: одним оказался Эдуард Львович, то есть Леонид Михайлович, а вторым - молодой человек в сером плаще, который только что приснился бичу зверем с огненными глазами.
- Ну как твой замысел? - спросил Леонид Михайлович.- Все конечно как всегда удалось?
- Все по сценарию. Артисты играли ту пьесу, которую написал я!- Молодой человек был немного возбужден.
- А нельзя было обойтись без твоих эффектов?
- Нельзя. Разве можно отказывать себе в удовольствии? Я люблю красивую игру: руку бы отдал за возможность посмотреть эту комедию еще раз!
- Ну уж и руку! - Леонид Михайлович похлопал молодого человека по плечу.Сегодня утром я улетаю. И ты тоже тут не задерживайся. Сделаешь дело - и на самолет. Вот твой билет. Оставаться тут будет опасно, реакция может последовать в течение нескольких дней, и тогда... Да, о твоей операции я похлопочу. У них там пластическая хирургия на уровне, так что не переживай.
- А я и не переживаю. Мне она, в общем-то, не нужна... Слушай, Леня, а тебе людей-то не жалко?
- Каких людей?
- Да тех, кто здесь, На этой земле живет: всякие немощные старики-неврастеники, старушки-блокадницы, розовощекие дети и чадолюбивые их мамочки, а? - усмехнулся молодой человек. Ведь они все уже обречены: порошок убьет их всех. И ведь именно ты подписал им смертный приговор. Ты же врач, Леня Или забыл, как в белозубой юности своей клятву врачебную давал? Ну хорошо, пес с ней, с клят вой этой! Но совесть-то, совесть вещь человеку неподвластная! Ленечка, она тебя загрызет И деньги, которые тебе заплатили уже и еще заплатят, не спасут. Ведь не спасут, доктор...
- Перестань, Марсель! - отрезал Леонид Михайлович.-Думай лучше о себе, а обо мне не надо. Я сам как-нибудь позабочусь и о клятве, и о совести. Только с каких это пор ты о совести заговорил? Ведь у тебя-то ее нет!
- Верно говоришь, Леня. Но мне она и не нужна. Однако у людей обычно, дорогой мой эскулап, совесть хотя бы в малых дозах да присутствует. Вот и у тебя она есть, только ты боишься себе в этом признаться! А она тебя съест, изнутри выест! - И Марсель металлически засмеялся, запрокидывая голову к потолку.-Ладно, езжай, доктор. Порошок на месте, а больше мне ничего не надо. Завтра я развею его по полям...
- Не смей! Я договорился с Красным Бором. И потом, по условиям контракта, мы должны именно захоронить его, а не выбросить на поля.
- Но ведь ты ж его как удобрение оформил?
- Брось дурачиться, парень. Пошли отсюда... Что-то никого из рабочих не видно. Когда же они мой контейнер красить собираются? Да, слушай. Марсель, тут один мой закадычный друг адмирал Петр Алексеевич - ты его помнишь! - с архипелага прикатил. Так вот, я боюсь, что он может нам тут здорово напортить. Дело в том, что...- И Леонид Михайлович с Марселем вышли на улицу.
Бич вдруг осознал, что он, напрочь забыв о своем укрытии, стоит в полный рост, возвышаясь над ящиками и вытянув вперед шею ...
"И стал я на песке морском и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные. Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него - как у медведя, а пасть у него - как пасть у льва: и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть... И дивилась вся земля, следя за зверем: и поклонилась дракону, который дал власть зверю, и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним? И даны были уста ему, говорящие гордо и богохульно..."
Николай Николаевич хотел еще что-то сказать поверженному, но вдруг нечто огромное и стремительное, словно ураганный порыв ветра, выдавило в перевязочную раму вместе со стеклами и, как щепку, отшвырнуло старика к стене. Кореец успел среагировать и закрыть голову руками, но и его что-то тяжелое бросило навзничь.
Посреди перевязочной стоял двухметровый маляр с засученными до локтей рукавами; в одной руке у него было ведро с битым кирпичом. Увидев разрушения, которые произвел этот вурдалак, Лелик только открыл рот, не в силах сдвинуться с места и с трудом постигая, каким образом сюда, на второй этаж, словно пушечное ядро, влетела эта "машина". Кроме того, он увидел, как из оконного проема на него в упор смотрит равнодушное дуло АКМ.
Не дожидаясь, пока оглушенные придут в себя, маляр приподнял одной рукой за грудки, а другой сильно ударил урку кулаком в челюсть. Николай Николаевич при этом по-собачьи клацнул зубами: перекошенный рот его непроизвольно открылся, как у мертвеца, на прочь потерявшего интерес к жизни. Затем двухметровый подскочил к азиату, который, защищаясь, нанес маляру удар ребром ладони по ключице, но маляр на удар даже не отреагировал. Подняв Корейца за плечи, маляр швырнул его, как крысу, об стенку и добавил еще ногой по скуле - точь-в-точь как действовал сам Кореец в тот памятный вечер в "Белогвардейце". После этого маляр встал над замершим азиатом, на мгновение задумался и сквозь зубы произнес:
- Ладно, отдыхай, мормышка...
- А ты стой на месте,- сказал кто-то из оконного проема Лелику, который уже собрался спасаться бегством.- А вообще-то, ложись-ка ты на пол, голубчик.
Лелик покорно лег на пол перевязочной, прикрыв голову руками.
- Посмотри у старика в карманах,- тихо сказал Паша Счастливчику, склонившемуся над Оксаной Николаевной.
- Эх, бедная ты моя девочка! - Счастливчик сокрушенно взял Ксюшу на руки и осторожно отнес ее к окну.
Фонтомас тем временем вытряхнул содержимое карманов старика и Корейца и передал деньги и документы Паше. Затем он обыскал Лелика, извлек у него оружие и деньги. Рядом с бандитом, прижав обе руки к животу, сидела медсестра и, качаясь, как кукла неваляшка, что-то быстро-быстро говорила.
- Ну как, мать, вы в порядке? - спросил ее Фантомас.
- Чуть не проткнул меня, поганый, чуть не проткнул... запричитала она плаксиво. По коридору к ним уже спешили.