Страница 71 из 163
Вторая фаза начинается, когда путешественник видит разом девять голов Сократа, выстроенных на стеллаже рядком, как банки с вареньем, семь Гомеров, тринадцать Адрианов[Адриан Публий Элий - римский император] и двадцатую Венеру Праксителя; [Пракситель - великий древнегреческий скульптор середины IV века до н. э. К лучшим его произведениям принадлежат статуи богини Афродиты (у римлян - Венеры).] тогда он начинает понимать, что нужно уметь отличать каменотесные работы от ваяния. Осмотрев же все, он приходит к заключительному убеждению, что никакой античности вообще не существует, есть только слово, обозначающее такие разнородные предметы, как, например, творения Чимабуэ[Чимабуэ (Ченни ди Пепо) (ок. 1240-ок. 1302) - итальянский живописец, представитель средневекового искусства] и Лангхаиса[Лангханс Карл Готтхард (1732-1808) - немецкий архитектор классицистического направления]. По крайней мере такое же резкое различие существует между Селинунтскимп метопами[Метопы - террактовые или каменные плиты с рельефными изображениями. ] в Палермо и каким-нибудь портретом Каракаллы[Каракалла - прозвище римского императора Марка Аврелия Антонина (186-217); в его правление в Риме были построены общественные бани, так называемые термы Каракалды].
Так вот, прежде, всего существенно отличается скульптура греческая от римской, причем слово "греческая" не означает ровно ничего, потому что просто невозможно обозначить одним словом архаического Аполлона и пергамское барокко. Если кто скажет, что преклоняется перед античностью,--тот тем самым обнаружит, что видел только камни, а не скульптуру.
Невозможно все это охватить одним вкусом; вы должны выбрать свое, а к остальному сохранить по крайней мере вежливое отношение. И если все это сделано из мрамора, это еще не означает, что все с-то - однородное.
Когда же путешественник убедится, что нет никакой античности в общем смысле слова, он узнает взамен о существовании неисчислимого количества других, чрезвычайно интересных явлений. 1. Прежде всего существуют архаические местные искусства, и на первом месте - искусство этрусское, сильное и неуклюжее, затем-сицилийское искусство, от которого остались очень милые наивные урночки, этакие домики из глины с идиллическими барельефами, далее - подлинно дорическое искусство сицилийских колонистов: воспевать его мне, пожалуй, не надо. 2. Кроме того, существует греческий импорт, у которого столько же общего с собственно Италией, как и с Кенсингтонским музеем[Кенсингтонский музей - один из богатейших музеев Англии. (Подробнее см. "Письма из Англии", в наст, томе.)]; римляне ввозили к себе скульптуры и скульпторов. Скульптуры сохранялись в своей первоначальной красоте, большинство же скульпторов портилось. Тут вы найдете аттический стиль, и аргивянский, и родосский, и пергамскнй, и эллинский, и прочие, найдете превосходные произведения, и копии, и обломки, за которые я отдал бы целого Лаокоона с умирающим галлом и Фарнезским быком, да еще дал бы в придачу все, что имею и что сумел бы одолжить у других. 3. Потом тут широко распространились местные греко-римские работы по камню в крупном масштабе, но тогда уж за дело активно принялись римляне или еще какая-то нация, и они трудились над камнем так, что пыль столбом стояла; и выходили изпод их резца дюжины одинаковых уродливых фигур; это было оптовое производство, конвейер, ремесло, виртуозность, физическая сила, реализм и барокко, но встречались (обычно в лапидариях) маленькие фигурки, от которых веяло народной свежестью, простотой, деревней с ее садами, оливами, шалфеем и родниками. 4. Потом началось собственно римское ваяние, грубое, натуралистическое, портретное и трезвое: цезари, борцы, матроны и хищные звери, бронза, цветной мрамор, цирки, политика и будничная действительность; искусство материалистическое, импонирующее, строгое, перезрелое и иссыхающее. 5. И во всю эту смесь то тут, то там врывается какая-нибудь новая струя: например, когда возникает возможность расписать стены картинками в красках, тогда совсем другие руки, не те, что привыкли держать долото, а руки не сильные, мягкие, нежные наносят легонькие фресочки на стены Помпеи, изображения хрупких, как грезы, сооружений, трепетно-тонкие пейзажи и фигурки, легкие, как мотыльки; или наоборот, вдруг, не знаю какой фракиец или варвар создаст исполинскую грубость Каракалловых мозаик, вылепив страшные горы мускулов и чуоатые, похожие на репу головы heavy-weights[борцов (англ.).] римского цирка - произведения тупые и громоздкие, л все же своим тяжелым языком форм указывающие путь будущим христианским мозаикам. Но даже сами римские саркофаги, это слоновьи кади, перегруженные густыми гроздьями тяжеловесных и глубоких барельефов, свидетельствуют о том, как мало эллинского сока проникло сквозь римскую скорлупу. Взгляните на барельефы арок Севера или Константина: это просто какой-то атавизм тяжеловесности, тут уж совсем исчезает импортированный нанос эллинской культуры. Еще несколько шагов, и мы в Латеранском музее; искусство полуварварскоe переходит в христианский примитивизм.
Так, вместо античности, путешественник найдет следы всевозможных наций, вместо универсальной красоты - стихийные и подсознательные племенные влияния. Скажу вам, даже ради этого вывода стоило сюда ехать; конечно стоило, ибо в нем - свидетельство величайшей силы этнической. Народ, что бы он ни свершал, все равно рано или поздно, невольно и инстинктивно возвращается сам к себе и перерождается в себе самом.
И тогда мы видим: удивительно и могуче искусство.
ИЗ РИМА
Честное слово, я не пропустил ни одного прославленного памятника или арки, не миновал ни одного музея, или термы, или мавзолея, но расскажу вам о более скромных местах; такова уж моя мания, когда я странствую; и если бы мне захотелось сидеть, ни на что не глядя, то мне лучше сиделось бы у св. Лаврентия- это такой маленький фонтанчик, - чем в тени Колизея, где встрепанный гид объясняет непромокаемым англичанкам, откуда на арену вытекала вода и через какие входы впускали исторических львов.
Я уже писал как-то о Сан-Прасседе и Сан-Пуденциане: теперь я еще раз вспоминаю вас, золотые мозаики, ибо нашел еще более прекрасные и святые у праведников Космы и Дамиана, куда никто не ходит, и где не было ничего, только на органе играли чьи-то невидимые руки; двенадцать овечек, и среди них тринадцатая - это Христос; овечка на книге за семью печатями - он же; и еще раз он, во всей славе небесной: ибо в те времена, по-видимому, еще не знали изображения креста с мертвым и страшным Христом.