Время — московское!

— Почему?!

— А вот почему. Импакт разрушит кору Глагола, расколет планету на несколько частей и тем самым высвободит астероиды!

«Ну голова!» — восхитился я.

Но Локшин не пожелал признать этот факт.

— Не-ет. Нет. При всем моем, Иван Денисович, уважении. Ну скажите на милость, вы представляете себе порядок энергии импакта? Если не все, то подавляющее большинство объектов, находящихся внутри Глагола, будут уничтожены! Ведь тут вам будет и сверхскоростная ударная волна в твердых средах, и она же в жидких, и чудовищное выделение лучистой энергии!

— И поражающий фактор в виде множественных потоков твердых осколков, — ввернул я трагическим тоном — скорее подтрунивая над Локшиным, нежели желая поддержать его точку зрения.

— Я представляю себе энергию импакта, — спокойно сказал Индрик. — И все мыслимые его последствия. А вы, дорогой Феликс Лазаревич, представляете себе энергию, необходимую для того, чтобы вначале столкнуть планету с орбиты, а затем еще и провести коррекцию траектории, направив ее аккурат в точку встречи?

— Само собой.

— Ну так и подумайте. Если джипсы оказались в состоянии произвести и целесообразно применить колоссальную энергию, значит, они скорее всего в состоянии и оградить свои звездолеты-астероиды от гибели в результате импакта. Тем или иным образом.

— Не очень мне понятно — каким именно образом...

— Да какая разница! — не выдержал я. — Главное: сбудется еще одно пророчество Вохура! Все разделится на эн частей, а потом на два эн, и дальше, дальше, дальше. В результате родится новое, то есть джипсы, а старое, то есть Глагол, — умрет!

— Ничего не понял, — вздохнул Крюгер.

— Я вам потом как-нибудь объясню. — Индрик ласково похлопал аналитика по плечу.

Иван Денисович поднес к уху трубку и, дождавшись ответа Свасьяна, ровным голосом без выражения произнес: «Объявляю экстренную эвакуацию всего персонала на космодром Гургсар. Я сказал — экстренную».

Экстренная эвакуация — красивый эвфемизм для бегства без оглядки. А во время бегства принято бросать все тяжелые вещички в спектре от бэтээров до кабельных катушек. Поэтому наше возвращение заняло каких-то часа четыре, не больше. Все, что могло летать — и «Кирасиры», и средние транспортные вертолеты В-31 и даже «Пираньи», — поднялось в воздух. Каждая машина сделала по два-три рейса — и готово!

Ну здравствуй, Гургсар. Давно не виделись.

Небольшое (по нашим меркам) летное поле, в пять километров длиной и два километра шириной с бетонными клумбами зенитных батарей по углам.

Узкая флуггерная стоянка.

Обшарпанный военный городок — покинутый и печальный. Казармы с примыкающим к ним госпиталем (именно здесь я в последний раз «видел» Иссу и общался с незабвенной госпожой ротмистром Хвови Аноширван).

Руины комплекса Х-связи. Небольшой парк с чахлыми деревцами в кадках с завозной землей. И девятиэтажное здание генеральной комендатуры Глагола с неспешно поворачивающейся вокруг своей оси шайбой наблюдательного павильона на крыше.

Лучшего места для штаба не найти. Да его и не искали...

Именно там, на восьмом этаже комендатуры, я стал свидетелем судьбоносного разговора, который произошел между Индриком и академиком Двинским. Даю голову на отсечение — этот разговор непременно войдет в историю науки. Или по крайней мере в секретную — до поры — часть этой истории.

Академик говорил своим неповторимым скрипучим, хорошо поставленным в аудиториях МГУ голосом. Разве что интонации его из раздумчиво-занудливых стали теперь агрессивно-желчными, а лицо осунулось, заострилось и стало похоже на крысиную морду.

Константин Алексеевич давно перестал донимать военных, а заодно и Ивана Денисовича своими гипотезами и своими требованиями — не то махнул на все рукой, не то был занят производством еще более актуальных гипотез и требований. Однако, судя по надменному лицу Двинского, он был невероятно доволен своей решимостью снова наладить диалог.

— На протяжении довольно протяженного отрезка времени я пытался объединить все многообразие физических феноменов, имеющих место на этой невообразимой планете, неким подобием непротиворечивой научной гипотезы, — говорил академик. — И восемьдесят процентов феноменов я одолел!

— Восемьдесят процентов — отличный результат, — уважительно отозвался Индрик.

— К сожалению, добросовестность не позволяет мне назвать этот результат неплохим. Научную теорию я бы уподобил кораблю. Как корабль не может на восемьдесят процентов плавать, а на двадцать тонуть, точно так же и научная теория обязана плавать на все сто процентов!

— А как же исключения, которые, как считали древние римляне, лишь подтверждают правила?

— Только не нужно впутывать сюда древних римлян, которые считали, что мыши самозарождаются в грязном тряпье, а земля стоит на трех китах! — склочно парировал Двинский, — Древние римляне пусть остаются в своем Древнем Риме, раболепствуя у трона своих чудовищных... цезарей. Современная научная теория должна отвечать требованиям современности, то есть быть безукоризненной! Вот так!.. Так о чем это я? Ах да!

Главный предмет моего беспокойства состоит в том, что упомянутые восемьдесят процентов феноменов я могу увязать воедино только при условии, что приму гипотезу о наличии внутри Глагола так называемых эсмеральдитовых масконов.

— Но всего лишь неделю назад вы в моем присутствии называли эсмеральдитовые масконы мистикой!— воскликнул Индрик.

— Я и сейчас их так называю! — оживился академик. — И буду называть! Ведь эти масконы — суть гипотетические, умозрительные образования! Большинство солидных ученых, и в том числе ваш покорный слуга, не верят в их существование!

— Однако если я правильно вас понял, на основе этой мистики вы построили теорию...

— Вот именно! Построил! Это был единственный способ построить что-либо... Вот поэтому-то я временно, понимаете, именно временно, в их существование верю! Мой учитель, профессор Пальченко, любил повторять: лучше иметь плохую гипотезу, чем не иметь никакой!

— Мой учитель говорил мне приблизительно то же самое, — кивнул Индрик. — Но как же быть с оставшимися за бортом вашей гипотезы двадцатью процентами феноменов? Могут ли масконы объяснить их?