Время — московское!

— Представьте себе, нет! Для этой цели мне придется привлечь еще более несусветную гипотезу! Собственно, я это уже сделал. — Двинский стушевался и спрятал глаза. Вид у него был сконфуженный, словно он только что привселюдно сознался в том, что, втайне от законной супруги, имеет любовницу, да еще и наследника от нее прижил.

— Я весь внимание, Константин Алексеевич!

— Назовите меня идеалистом! Назовите меня чудаком! Назовите меня, в конце концов, мистиком и гностиком! А ведь такие, как академик Балаян и его прихлебатели, не упустят случая это сделать!.. Но я полагаю... я действительно полагаю, что оставшиеся двадцать процентов феноменов можно объяснить, если опереться на реакционное, мракобесное учение профессора Резника о хрононовом излучении.

— О чем, простите? — поинтересовался со своего места Колесников.

— О хрононовом излучении, — глядя на генерал-майора своими по-детски близорукими глазами, повторил Двинский и нехотя снизошел до объяснений: — Выражаясь крайне упрощенно, Резник утверждает, что эсмеральдитовые масконы периодически испускают в пространство мощные пучки хрононов.

— Это что-то из области... Космической инженерии? Эти хрононы?

Честно говоря, я глубоко сомневался в том, что Колесников знает, что такое «эсмеральдитовые масконы», а потому не совсем понимал, зачем он вдруг начал интересоваться хрононами

— Хронон — это, товарищи, не что иное, как гипотетическая частица... — с ленивой лекторской растяжкой произнес Двинский, как будто перед ним сидели не полковники да генерал-майоры, а студенты первого курса. — Все мы знаем, что некоторая часть физических феноменов микромира может быть объяснена, если мы будем интерпретировать время как особого рода излучение...

— Ах да! Конечно! Вспомнил! — перебил Двинского Колесников. — Что-то мы такое изучали на факультативе... в гимназии. Между тем мой долг поторопить вас. Все-таки уже идет погрузка на корабли...

Двинский гадливо поморщился — как будто обнаружил в ароматной ресторанной котлете седой волос шеф-повара. Однако просьбе Колесникова внял.

— Если переходить сразу к основному следствию из этого безответственного учения — я имею в виду, конечно, учение самозванца Резника, — то считаю нужным заметить: я никогда не подпишусь под подобной ахинеей. И уж, конечно, не возьмусь выступить в защиту этих... детских фантазий на уважаемом научном конгрессе! Но здесь, в порядке, так сказать, эксперимента, признаюсь... — Двинский сделал паузу, как цирковой конферансье перед объявлением самого убойного номера программы, и торжественно провозгласил: — Через хрононы может быть объяснена ретроспективная эволюция!

— При чем здесь ретроэволюция? — спросил Колесников, состроив недовольную мину.

— Как это при чем? Да при том, что, возможно, именно хроноизлучение эсмеральдитовых масконов, расположенных в недрах Глагола под слоем джипсианских астероидов, и обуславливает ретроспективную эволюцию у тех, кому мы противостоим! Я имею в виду, конечно, Конкордию!

— Ну и?

— И если планета Дунай, как предостерегает нас господин Локшин, и впрямь вот-вот уничтожит планету Глагол, то вместе с ней утратит целостность и констелляция эсмеральдитовых масконов, излучающая хрононы! Стало быть, ретроспективная эволюция во всей Сфере Великорасы либо прекратится полностью, либо радикально изменит свое течение!

Двинский смолк. Молчали и все собравшиеся.

Я лично думал об официантке Забаве и других муромских девках. Что же это они, после импакта кокошники носить перестанут? Допустим. Но что они тогда начнут носить? Беретики? Шапочки с бумбончиками? Сомбреро? А ведь жаль. Кокошник — ужасно живописный головной убор. Жемчуга сияют, золотые нити вьются, не девка, а царевна-лебедь...

Или, допустим, клоны. Если Глагол взорвется, они собак из священных животных разжалуют. И будут их в квартирах своих малогабаритных разводить. Сейчас-то это дело у них запрещено, поскольку унижает честь и достоинство сакральной зверюги. Будут мыло из собак варить, на цепь их сажать... Жалко! Хоть в одной культуре собака — друг человека не на словах, а на деле... А теперь — что? Как говорил миляга Ходеманн, аллес капут?

Никогда бы не подумал, что буду так переживать за судьбу планеты, которую иначе как «чертовой» и «проклятой» никогда не называл!

Первым заговорил Колесников:

— С какой же, интересно, скоростью движутся эти ваши... хрононы?

— Их скорость равна практической бесконечности, — отчеканил Двинский. — Хотя и несколько меньше бесконечности теоретической.

— Получается, если Глагол завтра погибнет, послезавтра утром — и не позже — вся Великораса проснется... как бы... с похмелья? — предположил Индрик.

— Не вижу в этом ровным счетом ничего трагического, — твердо сказал Колесников. — Народному Дивану давно пора перестать мыслить и действовать так, будто сейчас седьмой век от Рождества Христова! Вся эта их средневековая подлость, пещерная хитрость, бессмысленная жестокость и религиозный фанатизм — они у меня уже вот где! Так что если пехлеваны с заотарами проснутся вдруг в нашем, родном двадцать седьмом веке, все прогрессивные народы Великорасы будут это только приветствовать. Персидскому безумию давно пора переломить хребет!

— Вопрос только в том, где проснемся мы. И другие прогрессивные народы, — промолвил Индрик печально. — Мы ведь сейчас не в прямом эфире, здесь все свои... Не вижу смысла скрывать тот всем думающим людям известный факт, что Российская Директория тоже пребывает в тенетах ретроспективной эволюции. И живет... как бы это выразиться... не вполне в двадцать седьмом веке.

— Но это же совсем другое дело! — Колесников, как это за ним водилось, весь покраснел от волнения. — Мы черпаем в традициях двадцатого века силу и мужество! Мы подвергаем наследие прошлого творческому осмыслению и без излишнего догматизма приспосабливаем его под нужды сегодняшнего дня!

— Уверен, любой из заседателей Народного Дивана подписался бы под каждым вашим словом. Но, разумеется, применительно к своей родной, зороастрийской традиции. На вашем месте я бы задумался над моими словами, товарищ генерал-майор.