Мирные действия

Я знаю, что теперь слишком поздно, но я просто хотел сказать, что это была бы самая славная победа нашего Дома.

Всегда Ваш, Майлз Форкосиган.

Катриона оперлась лбом на руки и прикрыла глаза. Лишь несколько раз сглотнув, она сумела восстановить контроль над своим дыханием.

Потом она снова выпрямилась и принялась в угасающем вечернем свете перечитывать письмо. Дважды. В нем не было ни просьбы, ни требования ожидаемого ответа. Это хорошо, а то она сомневалась, что ей сейчас удалось бы связать хотя бы два слова. Какой реакции от нее он ожидал? Казалось, в каждом его предложении, которое не начиналось с "я", первым словом было «но». Это не было просто честно, но неприкрыто искренне.

Тыльной стороной испачканной руки она смахнула текущую из глаз влагу; слезы, бегущие по ее пылающим щекам, холодили их, испаряясь. Она перевернула конверт и снова посмотрела на печать. В Период Изоляции, на такие тисненые печати ставили пятно крови – это означало предельное личное заверение фор-лорда в верности. Потом для окрашивания рельефных эмблем изобрели мягкие красящие палочки, каждый из цветов которых имел свое светское значение. Винно-красный и фиолетовый был популярен для любовных писем, розовый и синий – для сообщений о рождении детей, черный – для траурных уведомлений. А этот оттиск был наиболее консервативного и традиционного оттенка, красно-коричневого.

Моргнув сквозь подступившие слезы, Катриона вдруг поняла, что это была кровь. Что это было со стороны Майлза – сознательная мелодрама или легкомысленная привычка? Она не капельки не сомневалась, что он был вполне склонен к мелодраме. На самом деле, она начала подозревать, что он упивался, когда возникла такая возможность. Но когда она смотрела на пятно и представляла, как он прокалывает большой палец и прикладывает его к конверту, то в ее душе росло ужасное убеждение, что для него это было столь же естественно и подлинно, как дыхание. Она была готова держать пари, у него даже был один из этих кинжалов со спрятанной в рукоятке специальной печатью, который имели обыкновение носить высшие лорды. В антикварных или подарочных магазинах можно было купить их имитацию, с мягким и притупленным клинком, Никто и никогда уже больше не намеревался их использовать по прямому назначению, чтобы засвидетельствовать подпись кровью. За подлинные острые кинжалы-печати Периода Изоляции, когда они изредка появлялись на рынке, предлагали до десятков и сотен тысяч марок.

Майлз, наверное, пользовался им для открывания писем или чистил им ногти.

И когда и как он умудрился захватить корабль? Она была почему-то уверена, что он не просто так выхватил из воздуха подходящую метафору.

Беспомощное смешливое фырканье сорвалось с ее губ. Если бы ей как-то случилось увидеться с ним опять, она бы сказала ему, – Секретным оперативникам не стоит писать письма под дозой суперпентотала.

Хотя если это у него действительно случился острый приступ правдивости, как насчет той части, которая начиналась со слов «я люблю вас»?. Она перевернула письмо и снова перечитала этот кусок. Четыре раза подряд. Напряженные, квадратные, характерные буквы, казалось, дрожали у нее перед глазами.

Тем не менее в письме кое-чего не хватало, поняла она при очередном перечитывании. Там было в избытке признаний, но ни одной просьбы о прощении или искуплении, никаких попыток вымолить разрешение позвонить ей или увидеться с ней снова. Никаких просьб, на которые она должна как-то ответить. Эта недоговоренность была очень странной. Что это означало? Если это и был какой-то особый код СБ, то шифра к нему у нее не было.

Возможно, он не просил о прощении, потому что не надеялся его получить. Казалось, этот бесстрастный, сдержанный пассаж в тексте был рассчитан на то, что ничто не изменится. Или на самом деле он был просто мрачно-высокомерен для того, чтобы умолять? Гордость или отчаяние? Что? Хотя она предположила, что это могло быть и то и другое сразу – Распродажа! промелькнуло в ее мозгу, только на этой неделе – два греха по цене одного! Это… так или иначе, это выглядело очень по-майлзовски.

Ее мысли вернулись к их прежним, горьким ссорам с Тьеном. Как она ненавидела этот ужасный танец между разрывом и воссоединением, сколько раз она проходила через него. Если вы в конечном счете собирались простить друг друга, почему бы не сделать это сразу и избежать этих дней скручивающего ее внутренности напряжения? Прямо от греха до прощения, не проходя промежуточные шаги раскаяния и возмещения…. просто взять и сделать это. Но они не делали. Они всегда, казалось, проходили весь круг, возвращаясь к исходной точке. Наверное, поэтому хаос возвращался снова и снова, по бесконечной петле. Наверное, они недостаточно усвоили урок, когда не учли суровые промежуточные этапы.

Когда ты и вправду совершил ошибку, что делать дальше? Как верно уйти из того дурного места, где сейчас находишься, и не вернуться обратно? Потому что на самом деле вернуться нельзя никогда. Время стирает тропу за твоими следами.

Что бы ни было, она не хотела возвращаться. Не хотела понимать меньше, не хотела становиться меньше сама. Не хотела, чтобы этих слов никогда не было… она судорожно прижала письмо к груди, а затем разложила бумагу на столе и тщательно разгладила ее складки. Она просто хотела, чтобы ей перестало быть больно.

Нужно ли ей будет дать ответ на его гибельный вопрос когда они увидятся в следующий раз? Или по крайней мере, знать, что ответить? Существовал ли другой способ сказать ему я вас прощаю, нежели ответить Да, навсегда – или третьего не было дано? Ей отчаянно захотелось, чтобы это третье появилось у нее уже сейчас.

Я не могу ответить сразу же. Просто не могу.

Масляные жуки. Она могла заняться масляными жуками…

Голос ее тети, окликающей ее по имени, разрушил кружение мыслей Катрионы. Ее дядя с тетей должны уже вернуться с обеда. Она торопливо засунула письмо обратно в конверт, снова спрятала его во внутренний карман жакета и вытерла руками глаза. Она попыталась придать выражение – любое выражение – своему лицу. Но все они походили на маски.

– Заходите, тетя Фортиц, – позвала она и встала, чтобы забрать совок, отнести сорняки на кучу компоста и идти в дом.

Глава 12

Дверной звонок в квартире Айвена ожил в тот момент, когда тот одновременно отхлебывал из первой за это утро чашки кофе и застегивал форменную рубашку. Гости, в такой час? Он приподнял брови в замешательстве и некотором любопытстве, и направился к входной двери.

В тот момент, когда Айвен зевнул, прикрыв рот рукой, дверь отползла в сторону, а за ней оказался Байерли Форратьер, который немедленно сунул ногу в дверной проем прежде чем Айвен успел нажать клавишу «Закрыть». Увы, сработал датчик безопасности и остановил дверь раньше, чем она успела переехать ногу Байерли. Айвен на мгновение пожалел, что края двери были обтянуты округлой резиной, а не, скажем, бритвенно-острым лезвием.

– Доброе утро, Айвен, – протянул Би через щель шириной в ботинок.

– Что, черт возьми, ты делаешь так рано? – с подозрением спросил Айвен.

– Столь поздно, – сказал Би с легкой улыбкой.

Ладно, в этом было немного больше смысла. При близком рассмотрении Би имел слегка нездоровый вид, учитывая легкую щетину и покрасневшие глаза. Айвен твердо сказал, – Я не хочу ничего больше слышать о твоем кузене Доно. Уходи.

– На самом деле разговор касается твоего кузена Майлза.

Айвен кинул взгляд на свой церемониальный парадный меч, воткнутый в расположенную рядом стойку для зонтиков, сделанную из древнего артиллерийского снаряда. Интересно, не заставит ли Би отшатнуться меч, который с размаху опуститься ему на ногу – и тогда появится возможность снова закрыть и запереть дверь. Но до стойки от дверного проема было не дотянуться. – И про моего кузена Майлза я тоже не хочу ничего слышать.

– Я рассудил, что это ему стоит узнать.

– Прекрасно. Тогда отправляйся и расскажи это ему сам.