Мирные действия

– Публичную благодарность всей Империи, вот что она должна была заработать, – сказал Майлз, резко вспомнив все. – А вместо этого все было глубоко-глубоко похоронено под грифом секретности СБ. И никто никогда об этом не узнает. Вся ее храбрость, все ее хладнокровные и умные действия, весь ее проклятый героизм, черт возьми, были просто для того… чтобы исчезнуть. Это нечестно.

– В критический момент каждый делает то, что должен, – сказала графиня.

– Нет. – Майлз кинул на нее короткий взгляд. – Некоторые – делают. А другие просто сдаются. Я видел таких. Я понимаю разницу. Катриона – она никогда не сломается. Она может преодолеть дистанцию и не сбавить темпа. Она… сделает это.

– Оставим в стороне тот факт, что мы говорим о женщине, а не о лошади, – сказала графиня… черт возьми, Марк сказал буквально то же самое, что и самые дорогие и близкие для Майлза люди… – у каждого есть момент излома. Своя смертная уязвимость. Только для некоторых это нечто не обычное.

Граф с графиней снова обменялись одним из этих Телепатических Взглядов. Это чрезвычайно раздражало. Майлза корежило от зависти.

Он собрал изодранные клочки своего достоинства и поднялся. – Извините. Мне надо идти… полить растение.

Ему потребовалось тридцать минут блуждания в темноте по пустому, покрытому коркой саду, чтобы просто найти эту проклятую штуку – а его руки слегка дрожали и вода из кружки стекала по пальцам. Укоренившийся скеллитум в своем горшке выглядел достаточно крепким, но здесь он смотрелся потерянным и одиноким: клочок жизни размером с его большой палец посреди целого акра бесплодия. И он смотрелся угнетающе слабым. Он завял? Майлз вылил на него всю чашку; вода образовала темное пятно в красноватой почве, которое слишком быстро испарялось и исчезало.

Он попробовал вообразить это растение полностью выросшим, высотой в пять метров – его ствол, размером и формой похожий на тело борца сумо, его ветки-усики, обхватывающие все пространство вокруг специфическими штопорообразными кривыми. Затем он попробовал вообразить себя самого в сорок пять или пятьдесят лет – к этому времени, если выживет, он сможет увидеть это растение таким. Будет ли он тогда живущим в одиночестве, скрюченным холостяком, эксцентричным, сморщенным инвалидом, за которым присматривает только надоевший ему оруженосец? Или гордым отцом семейства, на руку которого опирается безмятежная, изящная, темноволосая женщина, а за ними следуют полдюжины гиперактивных детишек? Возможно… может быть, гиперактивность могла быть ослаблена генной коррекцией, хотя он был уверен, что родители обвинят его в обмане…

Презренный.

Он вернулся обратно в дом и уселся в своем кабинете, чтобы попытаться составить письмо, перебрав дюжину вариантов, – самый чертовски презираемый, чем кто-то когда-либо видел.

Глава 11

Карин перегнулась через перила подъезда лорда Аудитора Фортица и с беспокойством посмотрела на плотно зашторенные окна на светлом выложенном мозаикой фасаде дома. – Может быть, никого нет дома.

– Я говорила, что нам нужно позвонить, прежде чем ехать сюда – бесполезно заметила Марсия. Тут изнутри раздался стук быстрых шагов – разумеется, не госпожи Фортиц – и дверь толчком распахнулась.

– О, привет, Карин, – сказал Никки. – Привет, Марсия.

– Здравствуй, Никки, – ответила Марсия. – Твоя мама дома?

– Да, она в заднем дворике. Хотите ее увидеть?

– Да, пожалуйста. Если она не слишком занята.

– Не. Она просто возится с садом. Идите туда. – Он гостеприимно махнул им рукой куда-то в сторону задней части дома и затопал обратно наверх по лестнице.

Стараясь не чувствовать себя как нарушитель частных владений, Карин повела свою сестру насквозь через холл, кухню и черный ход. Катриона стояла на коленях у высокой цветочной клумбы и выпалывала сорняки. Отвергнутые и вырванные с корнем растения лежали возле нее на тропинке, рядами, будто казненные заключенные. Они съежились на солнце. Свободной рукой она швырнула еще один зеленый трупик в ряд к остальным. Это выглядело успокаивающе. Карин пожалела, что она не может прикончить кого-нибудь прямо сейчас. Но рядом не было никого, кроме Марсии.

Катриона подняла глаза на звук их шагов, и призрак улыбки осветил ее бледное лицо. Она воткнула совок в почву и поднялась на ноги. – О, здравствуйте.

– Привет, Катриона. – Не желая слишком прямо перейти к цели этого визита, Карин добавила, поведя рукой, – Симпатично. – Деревья и стены, увитые виноградными лозами, превращали сад в уединенную беседку в самом центре города.

Катриона проследила за направлением ее взгляда. – Я это спроектировала как хобби, когда жила здесь, будучи студенткой, много лет назад. Тетя Фортиц более или менее сохранила это. Кое-какие вещи я бы теперь сделала по-другому… Во всяком случае, – указала она на изящный садовый столик и стулья из кованного железа, – почему бы вам не присесть?

Марсия воспользовалась приглашением, присев и подперев подбородок руками с деланным вздохом.

– Вам бы хотелось чего-нибудь выпить? Чаю?

– Спасибо, – сказала Карин, тоже садясь. – Спасибо, мы не хотим пить. – Здесь в домашнем хозяйстве недоставало слуг, которым можно было бы распорядиться приготовить угощение для ее гостей; Катрионе пришлось бы самой пойти на кухню и сделать все своими собственными руками. А сестрам пришлось бы гадать, надо ли следовать приличиям простолюдинов – пойти всем вместе ей помочь, или правилам обнищавших высших форов – сидеть, ждать и притворяться, будто они не заметили, что в доме нет слуг. А кроме того, они только что поели, и обед лежал как камень в желудке Карин, несмотря на то, что она едва его поклевала.

Карин подождала, пока Катриона не присядет, и осторожно отважилась спросить, – Я просто забежала выяснить… То есть я хотела узнать, не слышали ли вы что-нибудь из… из Дома Форкосиганов?

Катриона напряглась. – Нет. А я должна была что-то слышать? пропаганда – О. – Что, одержимый Майлз пока не заставил ее смириться с происходящим? Карин полагала, что он уже на следующее утро окажется у дверей Катрионы с безумными, головокружительными убеждениями, направленными на то, чтобы исправить нанесенный вред. Не то чтобы Майлз был настолько неотразим – ее он всегда не особо увлекал, по крайней мере в романтичном смысле, и сам никогда не удостаивал ее прямого внимания – но он был, конечно, самый неотвязчивый человек, который ей когда-нибудь встречался. Что он делал все это время? Ее беспокойство возросло. – Я думала… я надеялась… видите ли, я ужасно волнуюсь за Марка. Прошло почти два дня. Я надеялась, вы могли… слышать что-то.

Лицо Катрионы смягчилось. – О, Марк. Конечно. Нет. Извините. – Никто не обращал на Марка достаточно внимания. Хрупкость и ошибки его с трудом завоеванной индивидуальности были для них всех невидимы. Они обременяют его невозможными требованиями и давлением, как будто он – это Майлз, и думают, что он никогда не сломается… – Мои родители запретили мне звонить кому бы то ни было в доме Форкосиганов или снова появляться там, и все прочее в этом роде, – объяснила Карин сквозь зубы. – Они настаивали, чтобы я дала им свое слово, и только тогда позволили мне просто выйти из дома. И то они навязали мне шпика. – Она мотнула головой в сторону Марсии, ответившей почти такой же неприветливостью.

– Это не была моя идея – стать твоим телохранителем, – возразила Марсия. – Что, меня спросили? Нет.

– Па и Мама – особенно Па – думают об этом, как будто живут в Период Изоляции. Это просто сумасшествие. Они говорят, что тебе надо расти, а когда ты наконец вырастаешь, то они пытаются заставить тебя остановиться. И снова сделаться меньше. Как будто они хотят меня навсегда заморозить в криокамере в двенадцатилетнем возрасте. Или запихнуть обратно в репликатор и завернуть крышку. – Карин прикусила губу. – А я туда больше не влезаю, благодарю вас.

– Ладно, – сказала Катриона, с оттенком сочувствующего развлечения в голосе, – по крайней мере там вы будете в безопасности. Я могу понять родительское искушение сделать это.