Страница 18 из 54
Шади с ошеломленным видом шел за монахиней. Сестра Хильда пропустила его вперед и похлопала по спине. Рука у этой крепкой женщины была тяжелой. Она подтолкнула его сначала к кухонному шкафчику, где хранились кассеты, чтобы он взял оттуда пленки "Макселл", и лишь затем направилась к копировальному аппарату.
София отвлеклась от сестры Хильды и даже вовсе позабыла о ней. Ее программа пользовалась успехом, люди все-таки, несмотря ни на что, хотели слушать предлагаемую ею музыку. Они, конечно, могли врать ей в лицо и злословить у нее за спиной, но она делала то, что ей нравится, и ставила музыку из своей коллекции. Сегодня она начала с песни Эдит Пиаф "Legitane et la fille"[19], потом шла Нина Симон «Love Is the Colour Of My True Love's Hair»[20], а затем, хотя и выбиваясь из заданного ритма, еще одна песня Симон под названием «Four Women»[21]. Когда София наконец решила продолжить именно эту линию и завела «МС Solaar», ей вспомнился Парижский университет и один из сыновей Фаруза, Зиад Рахабани. Следующей записью был «Air», специально подлиннее, чтобы хватило времени выпить кофе и выкурить сигаретку. Когда София увидела сестру Хильду у копировального аппарата, она остолбенела. Монашка, похоже, собиралась записать не одну сотню кассет, исчерпав таким образом ограниченный запас пленок радиостанции. Уже потом, спустя некоторое время, она заметила, что монахиня с кем-то разговаривает, может быть, с Шади. Собеседника сестры Хильды скрывала открытая дверца шкафчика.
Уже почти подойдя к ним вплотную, София поняла, что это отец Дэвид. Он был близок к панике, но кивал головой и все повторял "да, да". Сестра Хильда всегда говорила по-английски с немецким акцентом, что придавало ее словам особую четкость, но зачастую в ущерб точности. Говорила она так быстро, что с трудом можно было уследить за сказанным. Она говорила, не переводя дыхания. При этом она все больше краснела. Дэвид выглядел подавленным. Софии показалось, что он не мог решить, что лучше – попытаться вникнуть в смысл ее речи или просто сбежать. Похоже, он изо всех сил не хотел сознавать очевидного – сестра Хильда запала на него.
София решила, что пора его спасать.
– Вы пришли на интервью? – Она широко улыбнулась и взяла Дэвида за руку.
Во взгляде его отражались замешательство и растерянность:
– Что?
– Я думала, вы опоздаете, но вы как раз вовремя. – Она покрепче сжала его руку и потянула.
Сестра Хильда уже было решила, что приклеила священника к месту, но тот отклеился с легким чмокающим звуком и последовал за Софией в студию.
Спустя несколько минут он уже смог вымолвить "спасибо".
Она взглянула на него и кивнула. Ничего. Потом снова склонилась над стопкой компакт-дисков и стала раскладывать их в порядке проигрывания. Она стояла наготове над пультом, собираясь поставить очередной френч-хаус.
– Вы здесь только вдвоем работаете? – спросил Дэвид.
– Практически, да, – кивнула София. – Только я и Юсуф, но есть еще и несколько добровольцев.
– Как же вы справляетесь?
– Стараемся. Большинство песен такие длинные, что можно поставить и пойти заняться чем-нибудь еще. Одна, например, длится более часа и сейчас настолько популярна, что мы заводим ее почти каждый день. "The Coffee Cup Reader"[22]. – На музыкальном столике как раз стояла чашечка кофе. София вылила его в соусницу, дважды перевернула чашку и затем стала разглядывать осадок на дне.
Засмеявшись, она протянула ее Дэвиду, и он спросил:
– Что-нибудь хорошее?
– Хотите, чтобы я вам прочитала?
Ему следовало бы сначала самому выпить кофе, но София сказала, что это не имеет значения. Она могла бы и так о многом догадаться. Например, что сестра Хильда хотела знать, хорошо ли он поет, и если да, то не может ли она записать его?
Он был удивлен ее интуицией, но все же дополнил:
– Она уже знает, что я умею петь. Слышала, как я пел в церкви, и сказала, что у меня уникальный дар. Теперь она хочет, чтобы я спел на вечере, который она организует, что-то там связанное с музыкальным фестивалем.
София присвистнула. Да, он попал!
– Сестра Хильда как дитя малое, – сказала она. – О ее охоте на священников, которые неплохо поют, ходят легенды.
София думала о том, что Дэвид сам виноват. Если бы он не запел, то ничего бы не случилось. Но за собой вину все-таки тоже чувствовала. Сестра Хильда могла знать, кем был Дэвид, она могла даже пасти его, выжидая момента, когда тот расколется. Софии оставалось только извиниться за свою болтливость. Единственным человеком, которому она рассказала, был Юсуф, так что неудивительно, что все вокруг уже в курсе про Дэвида.
– Только, пожалуйста, не говорите никому о моей исповеди, – сказала она. – Конечно, вы бы и не стали.
И она виновато взглянула на Дэвида. Ей не стоило даже и мысли допускать о том, что Дэвид способен разболтать ее историю. Хоть у него сейчас и кризис, но тайну исповеди это, наверное, не отменяет.
Дэвид покачал головой. Ему нечего было сказать. Не скажет же он, что совершенно не помнит, в чем она ему исповедовалась. Хотя и очень бы хотел вспомнить.
6
Четыре утра. Дэвид скинул широкую простыню и скользнул ногою на пол. Коснувшись холодного мрамора, он постарался настолько растопырить и разогнуть пальцы, чтобы подошва максимально касалась камня. Он любил выставлять себя знатоком секретов массажа стоп, изъясняясь примерно так: "Касаясь определенных точек у тебя на ступне, я вхожу в контакт непосредственно с источником твоей жизненной силы. Это Веды, бэби". Правда, редко кто покупался на это, разве что его подруга из Остина, штат Техас, но она сама дала ему повод – он лечил ее от гриппа, так что жаловаться ей было не на что. Как бы он хотел применить сейчас этот чудесный метод к себе самому, когда его, как он был уверен, настиг какой-то палестинский грипп. Заснуть он не мог. Нет, это безумие – лежать, уставившись в потолок гостиничной комнатушки, безнадежно мечтая о хорошем толстом косяке.
Через десять минут Дэвид был уже в холле гостиницы, стараясь проскользнуть на улицу, не потревожив задремавшего консьержа. Но это ему не удалось. Полусонный, тот все же вышел из-за стола и пожал Дэвиду руку, назвав его при этом отцом и пожелав удачи. Дэвид склонил голову в некоем подобии смирения и поспешил за дверь, на слабо освещенную улицу.
В это время на улицах были только собаки, копы да солдаты. Парочка палестинских полицейских околачивалась на углу перед входом в гараж отеля. На перекрестке с основной трассой Иерусалим – Хеврон медленно совершал свой обычный обход израильский вооруженный конвой. Израильтян скрывал своей тенью старый грузовик с развевающимся флагом Палестины. Дэвид закурил сигарету и подождал, пока грузовик не проедет светофор. В нем сидели несколько палестинских солдат, которым не давала уснуть страшная тряска по колдобинам. Еще трое-четверо военного типа палестинцев восседали на заграждении поперек дороги прямо у остановки хевронского автобуса. Дэвид долго разглядывал их сквозь дымок сигареты, но отвернулся, так и не поняв, полиция это или солдаты. На них была какая-то особая форма, не такая, как у вифлеемских полицейских, и не такая, как у людей из грузовика. Он вообще заметил, что палестинские власти очень озабочены тем, как бы получше вырядить своих служивых, словно больше и думать было не о чем, но остановить свой выбор на одной какой-то форме им не удавалось.
Ни израильский, ни палестинский патрули не обратили на Дэвида никакого внимания. Но уже от одного их присутствия его охватывала паранойя, и он ничего не мог с собой поделать. От недосыпа у него явно было что-то с головой. Казалось, будто его черепушку покрыли изнутри каким-то металлом и каждая возникшая мысль с гудением ударялась об это покрытие, пока не становилась вконец невыносимой. Он вполне прочувствовал, что значит быть мыслящим существом, только вот контролировать свои мысли уже не мог и предоставил им отлетать рикошетом от стенок своего мозга. Он не помнил, чтобы за все годы бесконечных перемещений с места на место его когда-либо так мучила бессонница. И вряд ли дело в незнакомой гостиничной постели. Он так много путешествовал, что воспринимал незнакомые вещи, как старых знакомых... Был у него еще один излюбленный прием, которым он не раз пользовался, допоздна засиживаясь в гостиничных барах, – спросить у женщины, сидящей рядом, может ли она понять его парадокс. Но бар в «Гранд-отеле» закрывался в полночь, так что, видимо, придется просто гулять по городу.
19
"Цыганка и девушка" (фр.).
20
"Цвет волос моей любимой девушки – черный" (англ.).
21
"Четыре женщины" (англ.).
22
"Чтение за чашечкой кофе" (англ.).