Страница 17 из 54
Он показал на другую очередь, огибающую византийское панно.
– Там место, где родился Иисус? Тони кивнул.
– Хочешь пройти?
Очередь начиналась возле узкой кривой лестницы, ведущей в похожий на пещеру подвал церкви. Вглядываясь вниз, Дэвид тихонько запел: "Младенец Иисус, что лежит здесь в яслях..."
– Пожалуйста, не надо. – Тони начал краснеть.
– Почему? Думаешь, у меня плохой голос? – Дэвид не унимался, слегка подстроил горло и монотонно затянул под Элвиса: "Звезды в ярком небе смотрят на него..."
– Да что с тобой?
– Немного приятного звукового сопровождения.
На них уже смотрели, а православные священники со своими байкеровскими бородами и хвостами что-то бурчали между собой. Туристы отвлекались от гидов и оборачивались на голос.
– Дэвид, перестань.
– "Маленький Иисус, на сене он лежит..." – Он перешел на шепот. – Похоже, я сдаю. Так ты правда хочешь, чтобы я играл священника?
– Да, только не надо все портить.
Теперь на них смотрела монахиня римско-католической церкви. Тони узнал ее, это была крупная, неуклюжая швейцарка, преподававшая в местной монастырской школе. Он тут же одарил ее натянутой улыбкой.
– Да у меня просто стресс, – сказал Дэвид. – Мне надо как-то снять напряжение.
– Так ты все о том же? – спросил его Тони. – Хочешь, чтобы я достал тебе для начала наркотиков.
– "Коровы замычали, проснулося дитя..." – Дэвид вытянул руки и схватился за легкие. – "Младенец Иисус, не спит он, но молчит..."
– Клянусь, тебя схватят, а меня убьют.
– Одну унцию. Если я и в эту ночь не усну, то не усну уже никогда.
– В Вифлееме гашиша нет.
– "ЛЕЖИ-И-ИТ СЕБЕ В ЯСЛЯХ..."
– Хватит. – Тони вытолкнул Дэвида из зоны видимости уставившейся на них монашки. Он держал Дэвида крепко, нос к носу, и говорил: – Послушай, это маленький городок, все друг друга знают и настроены очень консервативно. Наркотиков здесь нет.
– Да ладно тебе, вы же арабы.
– Ну и что из этого, черт возьми? Мы что, должны проводить жизнь, плавая в клубах гашиша и обжираясь турецкими сластями? Дэвид, спустись на землю. Мы же контуженые, мы живем на оккупированной территории, мы только что очухались от интифады[18]. У нас очень ограниченная жизнь. Не забывай, что девяносто процентов здесь мусульмане. Но это далеко не 'Тысяча и одна ночь".
– В Ливане было полно наркотиков.
– Чтобы развязать войну с шести сторон. И к тому же половина всего товара приходила из Афганистана, где у них из-за этого началась своя война не без помощи ЦРУ.
Дэвид все это знал. Ему уже становилось неловко, и что самое ужасное – Тони не повышал голоса с шепота, а в глазах его стояли слезы.
– Есть тут у нас один таксист, который немного покуривает. Так все считают его наркоманом и уверены, что он скоро умрет. Вот как здесь к этому относятся. Никто не употребляет никаких наркотиков, никто ничего в этом не смыслит. Здесь нет никакой наркокультуры. Хочешь укуриться, езжай в Иерусалим. И выкинь из головы эту дурацкую затею околачиваться повсюду в поисках гашиша типа американского туриста-хиппи. В Западном Иерусалиме ты сможешь купить это у любого еврейского ребенка.
Дэвид кивал головой, давая понять, что ему все ясно. Странно было только, чего это Тони так разволновался. Его буквально трясло. Дэвид не ожидал такой реакции на свое пение. Какая-то непомерных размеров монашка так и пялилась на них, словно хотела подойти и спросить, что случилось.
Дэвид действовал бессознательно, просто понимал, что надо что-то делать, поэтому доверился интуиции. Он возложил руку поверх головы Тони и принялся шептать молитвы. На самом деле молитвы были буддистскими, вернее, это были отрывки из какой-то буддистской молитвы, которую Дэвид помнил с грехом пополам. Но он понизил голос, и никто ничего не слышал. Со стороны все выглядело так, будто один человек молится над другим, и рука одного покоится в благословляющем жесте на сдвинутых бровях другого.
Тони стоял с открытым ртом. Скорее всего, от неожиданности, но со стороны опять же могло показаться, будто на него снизошла благодать.
Юсуф ожидал на интервью какого-то парня из Рамаллы, но было похоже, что тот передумал. София и Шади сидели в основной студии. До начала ее программы оставалось еще десять минут.
– Кого он ждет? – спросил Шади. – Кого-то с музыкального фестиваля?
– Одного из организаторов, – кивнула София. – Тот сказал, что хочет перепроверить все детали программы. Юсуф предложил ему переслать их по электронной почте. Но он ответил, что его не затруднит зайти.
– Так и сказал? То есть ему не составляет труда отмахать через пустыню в Вифлеем. Ты понимаешь, о чем это говорит?
София начала догадываться, что этот человек собирался сделать какое-то заявление насчет Сухи Арафат. Наверное, ее поход по магазинам уже закончен, и теперь она могла бы выкроить время для посещения церемонии закрытия фестиваля. София уже собиралась посплетничать на эту тему с Шади, но тут дверь радиостудии отворилась и вошла их старая учительница, сестра Хильда.
– Шади, не оглядывайся, – предупредила София.
– А что там? – Он все-таки не удержался и обернулся. Когда Шади увидел сестру Хильду, у него перехватило дыхание.
Сестра Хильда мало изменилась с тех пор, как Шади и София посещали у нее уроки французской литературы. Вообще-то она была швейцаркой немецких корней, с итальянским примесом. Что в ней имелось французского, понять было трудно, это как-то слабо проявилось. Посмотрев в ее темно-карие глаза, залегшие в засаде под черными звеньями бровей, сразу хотелось каяться в грехах, которых не совершал.
Застенчивая от природы, она была вынуждена контролировать свое состояние при помощи строгого режима злобной мелочности. Это работало до тех пор, пока внезапная страсть не возвращала ей застенчивость с краской смущения и заиканием.
– Чего ей надо? – прошептал Шади краем рта, в стиле чревовещателя, так, чтобы сестра Хильда не видела движения его губ.
Монахиня все медлила в проходе, вцепившись мертвой хваткой в свою сумку с надписью "Pan Am". Она хотела наверняка убедиться в добропорядочности присутствующей здесь компании.
– Может, ей надо переписать какую-нибудь пленку? – предположила София.
Сестра Хильда была удовлетворена тем, что радиостудия не поднесла ей никаких сюрпризов. Толкнув дверь в комнату, где сидела София, она воскликнула:
– Шади, малыш! Сколько же я тебя не видела, дорогой?
Он совершенно четко мог назвать точную дату, но все-таки сказал:
– Не знаю. Пару лет?
– Никак не меньше, милый. Да, тогда ты не был таким взрослым мужчиной, как теперь.
София решила, что лучше не вмешиваться. Она была готова пожертвовать Шади, раз уж это так необходимо, и сказала:
– Простите, сейчас начинается моя программа. Может, вы поговорите в коридоре?
Сестра Хильда наклонила голову, порылась в своей панамериканской сумочке и вытащила оттуда кассету.
– Я пришла, чтобы переписать вот это, – объяснила она. – Шади, дорогой, ты поможешь мне?
В свое время сестра Хильда не могла поверить своему счастью, когда впервые увидела аппарат для копирования пленок. Это случилось шесть месяцев назад, и с тех пор монашка неизменно являлась раз в десять дней. Кассеты были частью неформальной библиотеки, имевшейся у монахинь еще в те времена, когда София ходила в школу. Это были религиозные песнопения, в основном пение разных священников. Сестра Хильда организовывала в школе концерты, и если становилось известно, что у какого-нибудь заезжего священника хороший голос, его уговаривали сделать запись вместе с хором. У сестры Хильды имелись микрофоны и старенький четырехдорожечный аппарат. За время работы на радиостанции София обнаружила, что подобные записи были не только местным вифлеемским бзиком. Сестра Хильда входила в международную группу обмена.
18
Интифада – освободительное движение арабов.