Страница 86 из 174
- Де-е-тушки! - то здесь, то там гремит голос Пугачёва.
Распалённый Михельсон бросился к своим укрытым в лесу резервам.
- Солдаты! - закричал он, взмахивая саблей. - Нам надлежит либо умереть, либо победить! Вперёд, к победе! Матушка-государыня не оставит вас без награды!..
Он верил в силу своего слова, солдаты были отлично вымуштрованы, и во главе с офицерами весь резерв ринулся на пугачёвцев. В запасе, кроме обозных и раненых, не осталось ни одного человека. Впереди уланского полуэскадрона, рядом с бароном Игельстромом и поручиком Фуксом, скакал польский конфедерат Пулавский. А впереди всех - сам Михельсон.
Натиск был для пугачёвцев неожидан. Перетянутые на ближний пригорок михельсоновские пушки принялись шпарить по толпе картечью. У Чумакова же с Варсонофием Перешиби-Нос оставались считанные заряды. Крестьянство, поражаемое картечью, опрометью кинулось врассыпную.
Вскоре дело было кончено: пугачёвцы отступили, потеряв последние девять пушек.
И Михельсон только тут заметил голубое знамя с чёрным орлом, оно ослепило его.
- Знамя!.. - хрипло заорал он. - Голштинское знамя!.. Ребята, хватай, лови!.. - и он поскакал за Пугачёвым.
Вместе с "батюшкою" мчались на свежих лошадях Горбатов, Ермилка со знаменем, атаман Овчинников. Проскакав вёрст пять, Михельсон повернул назад, но чугуевцы продолжали погоню. "Нет, не может быть, не может быть, - бормотал Михельсон. - Подделка... Ну, а ежели доподлинное? Откуда же оно взялось? Чудеса в решете!"
Преследование длилось на протяжении двадцати верст. У погони запалилось и пало немало коней. Пугачёв ушёл.
Сведений о разорении Казани в Петербург ещё не поступало. Но запоздалое известие, что Пугачёв со своей армией, обманув бдительность высланных против него отрядов, повернул в начале июля на Каму и может угрожать Казани, вызвало в правящих кругах большое беспокойство. В особенности известием недовольна была Екатерина.
На военном совещании Григорий Александрович Потёмкин, некоронованный властитель империи российской, заявил:
- Нет, это уму непостижимо... Какой-то казак Пугачёв, столь грубый разбойник, славно, однако же, умеет отыгрываться от наших генералов. За нос их водит, аки индюков. И мне сдаётся: либо генералы у нас плохи, либо Пугачёв изрядный молодец. И по моему мнению, ежели позволит всемилостивая государыня, сей генеральский кризис надо разрешить тако: малорасторопного главнокомандующего князь Фёдора Щербатова с должности снять и на его место поставить князь Петра Михайловича Голицына. В разгроме толпы под Татищевой крепостью, следствием чего было освобождение Оренбурга, он показал себя сущим героем. А Щербатова вызвать сюда для изустного доклада о настоящих того края обстоятельствах.
Возражать Потёмкину считалось опасным, да в сущности и не было причин его оспаривать. Князь Григорий Орлов, как-то невнятно посмотрев на Потёмкина, сказал:
- Надлежало бы направить на восток воинское пополнение, ибо...
Но его без всякой учтивости тотчас перебил Потёмкин:
- Сие уже сделано и вступило в силу. - Он вынул из кармана составленный им от имени императрицы черновик рескрипта князю Голицыну, высокомерно взглянул на прикусившего язык Орлова, с нескрываемым укором посмотрел в лицо "всемилостивейшей матушки", опрометчиво пригласившей на это совещание своего бывшего "друга", и, встряхнув головой, стал гулко читать выдержки рескрипта: - "Получа известие, что злодей со своею толпою впал в пределы Казанской губернии, я приказала нарядить полки: пехотный Великолуцкий, Донской казачий и драгунский Владимирский. Сие войско будет в окружности Казани как обсервационное, которому, по усмотрению пользы, действовать согласно с нами".
Далее в умело составленном Потёмкиным рескрипте перечислялись меры к защищению границ сибирских и башкирских, а также давались указания, как удобнее "прижать пугачёвскую вольницу к которому ни есть неподвижному пехотному нашему посту". Рескрипт заканчивался: "Начинайте с богом! Я ожидаю от усердия вашего ко мне полезных следствий. Екатерина".
При закрытии совещания Потёмкин, как бы невзначай, бросил:
- А в конце-то концов надлежало бы отправить туда для командования войсками некую знаменитую особу, вровень с покойным генералом Бибиковым стоящую.
За эту знаменательную фразу мысленно уцепился присутствующий тут министр иностранных дел граф Никита Панин и, не задумываясь, решил в уме: "Знаменитая особа - это мой родной братец Пётр. В лепёшку расшибусь, а так оно и будет".
Где-то там бушевало людское море, гремели пушки, пылали города, но молодой столице всё нипочём. Богатые дворяне по-прежнему "бесились с жиру", чиновники гнули спины над бумагами, мздоимствовали, купцы торговали, барская дворня (её было почти половина столичного населения) с привычной покорностью обслуживала своих господ, прислушиваясь одним ухом к народным толкам о мужицком царе-избавителе.
А в общем, всё шито-крыто, тишь да глядь. Правительство всего более заботилось о том, чтобы сокрыть от народа грозную смуту на окраине и неуклонно пресекать всякую "народную эху" о пожаре на востоке.
Петербург хорошел, веселился. На проспектах, на одетых в гранит набережных - гением Растрелли-сына, Деламота, Гваренги и других - на удивленье всему миру и на многие века возникали великолепные дворцы и храмы. Был в работе "медный всадник" - бессмертное творенье Фальконета, вечный памятник бессмертному Петру.
Столичные власти негласным повелением Екатерины всячески старались развлекать народ праздничными гуляньями, которым придавалась как бы роль горчишников, втягивающих излишний в подъярёмном народе жар. Гулянья устраивались на Царицыном лугу и на обширной площади вдоль Адмиралтейства, где впоследствии разбит был Александровский сад. Петрушка, балаганы, карусели, катанье с искусственных гор. В торжественные дни гулянья кончались "огненною потехою", то есть фейерверком.
В Летнем саду с двух часов гремела придворная или шереметевская роговая музыка. Хор придворных егерей-рожечников в сто человек был одет в красные кафтаны с белыми камзолами и в чёрные треугольные шляпы с плюмажем из белых перьев. Музыкальные рожки, от маленького до трёхаршинного, неприглядные с виду, внутри покрыты лаком и тщательно отделаны. Они издавали нежные, приятные звуки, и хоровое исполнение на них напоминало собою звучание органа. Послушать эту "ангельскую музыку" сходилось множество народа, секрет и особенность которой заключались в том, что каждый рожок, за отсутствием ладов, мог издавать лишь одну определённую ноту: ре или соль; ля или фа-диез и так далее. Таким образом музыкант не тянул мелодию, как это делается при игре на флейте, а, следя за нотами, ждал своего времени, когда ему дунуть в рожок, ни на момент раньше или позже. В этом состояло всё искусство, и пьеса напоминала собою музыкальную мозаику, выложенную из отдельных звуков. Рожечники при продаже из одного рабства в другое расценивались дорого: до двух, до трёх тысяч за человека, тогда как обычная рабская душа стоила в среднем рублей тридцать.