Страница 70 из 174
- Дай срок - всяк услышит, у кого слух-то не помрачён... Не пора ли кончать, хозяин?
- Пора, пора. Телеса омыли, о грешных душах наших попеченье надо сотворить. В моленную ко мне заглянуть бы тебе предлежало, по чину, по правилу.
- От молитвы не бегу, Иван Васильич.
3
Одевшись, гость и хозяин направились в моленную при доме. Было здесь тихо, благолепно. Стены с полу до потолка уставлены старинными, в дорогих окладах, иконами. Горели восковые свечи в небольшом паникадиле, мерцали кроткие огни лампад. Впереди, у самого иконостаса, стоял аналой, прикрытый атласной, вышитой шелками пеленою. Справа, на стене, янтарные, костяные и кожаные лестовки. На отдельном столике - медная кропильница с кропилом. Пахло воском, розовым маслом, ладаном. Пол в ковровых дорожках.
Моленная была пуста.
Вздыхая и крестясь, Иван Васильич "сотворил" семипоклонный уставный начал пред Спасовым образом, и оба затем, хозяин и гость, совершили метание. Емельян Иваныч неплохо присноровился к этому обряду, ещё когда жил у старца Филарета.
Крохин достал из киотного, что под образами, шкафа запакованный в холст опечатанный свёрток и, склонив седую голову, подал Пугачёву:
- Вот оно, знамя-то. Ты его пуще глазу береги! - молвил купец строго. - Оное знамя не токмо господам офицерам да генералам в великий соблазн будет, а и самоё Катерину с толков собьёт.
В зальце их поджидало всё купеческое семейство: крупная, дородная Василиса Ионовна, в чёрном повойнике и тёмно-синем шушуне с золотой травкой, с густыми назади сборками; дочь её, рослая, миловидная девушка Таня, в косоклинном саяне - сиречь сарафане на пуговках сверху донизу; и уже знакомый Пугачёву хозяйский сын Миша - косая сажень в плечах.
- С лёгким паром, надёжа-государь! - хором возгласило семейство и дружно кувырнулось Пугачёву в ноги. Хозяин благодушно улыбался.
Сердце Емельяна Иваныча будто кто ласково погладил. "Стало, Крохин и впрямь блюдёт мою тайну", - подумал он.
Затем хозяин с сыном, вооружившись двумя горящими свечами, повели гостя осматривать хоромы. Крашеные, из широких досок, полы натёрты маслом с воском, блестят, всюду постланы пёстрые дорожки, мебель хоть и неуклюжая, дедовская, зато из морёного дуба, словно литая из железа. По углам и вдоль стен спряты, укладки, обитые цветным сафьяном или вологодской, "под мороз", жестью. В углу большой шкаф, называемый ставец. Иван Васильич, загремев ключами, открыл дверцы, расписанные изнутри библейского содержания картинками, по бокам - райские птицы Алконост и Сирин. Весь ставец набит тяжёлыми книгами в деревянных, крытых кожей переплётах.
- Сии книги старопечатные, - сказал Иван Васильич, выкладывая перед Пугачёвым книгу за книгой. - Старопечатные и рукописные, до римского сатанинского нововводства Никона. Вот - малая, глаголемая "Беседословие". А вот "Святая боговдохновенная, составленная Давыдом-старцем". А вот отречённая тетрадь монастыря Святотроицкого. Слушай, царь-государь, а ты, Миша, посвети... - Старик надел на нос медные очки, перелистал рукописные страницы и, откашлявшись, прочёл чуть-чуть гнусаво: - "Мрак объял землю русскую, солнце сокрыло лучи свои, луна и звёзды померкли, и бездны все содрогаются. Изменились злобно все древние святые предания, все пастыри в еретичестве потонули, а верные из отечества изгоняются - царит там вавилонская любодейница и поит всех из чаши мерзости". Внемлешь, государь? Сие старцами-христолюбцами про Катерину Вторую писано, - захлопнув тетрадь с титлами и сунув её в ставец, пояснил хозяин.
И вступил тут в старика соблазн сделать гостю испытание: грамотен гость или тёмен? Иван Васильич достал книгу и стал листать её, от книги пахло плесенью. Испытующе скосив глаз на Пугачёва, он передал ему книгу и сказал:
- На-ка, батюшка, прочти вгул вот энто местечко, стихирку.
Сердце Пугачёва захолонуло. Ах, чёрт!.. Тут уж не отвертишься...
- Да ведь я без очков-то ни хрена не вижу, а очки забыл, - сказал он.
Хозяин же, как бы не слыша его, велел сыну:
- Миша, посвети!
У Пугачёва зарябило в глазах, запрыгали губы, он влип взором в строчки и напряг память. Ну, слава тебе, тетереву: буквицы знакомые, не зря же старец Василий обучал его грамоте по старозаветным книгам, когда Пугачёв жил у него в келии под Стародубом. И вот теперь, хотя и с большим трудом, Емельян Иваныч, не помня себя от радости, стал разбирать слова и строчки.
- Оную книгу, нарицаемую Лусидариус, сиречь Златой бисер, я без мала всю вытвердил, - говорил старик, нетерпеливо заглядывая в лицо гостя.
И вдруг Пугачёв, насупив брови и откинув рукой волосы со лба, стал медленно, с запинкой, напряжённым голосом читать:
- "Идёт старец, несёт ставец, в ставце зварец, в зварце сладость, в сладости младость, в младости старость, в старости смерть".
- Вот, батюшка! - воскликнул хозяин и подумал: "Стало, врут манифесты, что самозваный царь безграмотный да тёмный". - А дале-то тако сказано: "Как на ту ли злую смерть кладут старцы проклятьице великое". Так-кося, гостенёк мой дорогой... Ну, а теперича идём в рабочую мою горницу, где течёт жизнь моя земного обогащения ради. Ох, господи, господи!.. Миша, зажги-ка свечи! - приказал он сыну, когда все трое вступили в обширную, комнату, пропахшую кожей, скипидаром, мылом.
Великан Миша привстал на носки и засветил семисвечовую люстру железный, на трёх цепях обруч.
Огромный стол, заваленный бумагами, расчётными книгами, ярлыками. Большие костяные счёты, чернила с перьями, песочница, недоеденная доля пирога на тарелке, облупленное крутое яйцо, леденчики. По стенам развешаны разной выделки кожи, юфть, разноцветные сафьяны, ящики со свечами, с мылом - образцы производств крохинских фабрик. В стеклянных банках разных сортов крупа, мука - ржаная, пшеничная, гороховая, гречушная, солод для пива. В углу две больших бочки денег: в одной медь, в другой серебро. Купец указал Пугачёву на объёмистый холщовый мешочек:
- А это вот, батюшка, твоему царскому величеству от старозаветных купцов помощь: серебряные рублёвики да полтины. Унесёшь ли?
- Было бы что!
Пугачёв схватил мешок за ушки, играючи подбросил его к самому потолку и поймал растопыренной ладонью.