Страница 56 из 174
Мужики не знали, кому верить: сухорукому солдату или Прову, однако они ловили каждое слово с упоением, поощрительно перемигивались друг с другом, с охотой поддакивали и Прову и солдату, - они в душе верили им обоим.
- Хоша белого пороху на свете и нет, - упрямо сказал солдат, с раздражением посмотрев на старика, - одначе, это... как его... Одначе ты, дедка...
- Не может тому статься, - оборвал солдата подвыпивший Долгополов, чтобы сам Павел Петрович с супругой прибыл из Петербурга. В газетине печатали бы, гонцы бы скакали, скороходы, скоморохи... Я из Москвы недавно, в известности был бы об этом самом.
- Ну вот, толкуй, кто откуль, - недовольно перебил купца пасечник Пров. - А я-то знаю доподлинно. Нашему мельнику отписывал про это Гаврило Ситников, служитель Юговского завода, он ныне при армии государя в атаманах ходит. Ему ли уж не знать!
- Да уж это так, - поддержали деда со всех сторон. - Мимо нас беглые то и дело сигают: кто к царю в войско, кто от царя... Много верных толков идёт в народ... Ну и приврут когда, уж без того слово не молвится, а всё же таки...
- Да и каждому разуметь можно, - опять начал пасечник Пров, - ежели б то был не подлинный государь, давно бы царица против него полки прислала... А где они, полки-то? Пришлют роты две-три, и те без вести пропадут...
- Ну, а кто же царя под Бердой-то разбил? - прищурился на старика Долгополов. - Мне повстречались давеча мужики в дороге из его армии, сказывали.
- Врут мужики твои, либо ты врёшь! - закричали на Долгополова. - А мы всё с часу на час ждём, чтоб быть за государем. Хоша Катерине Алексеевне присягу и принимали, токмо не от чистого сердца, а поневоле. Раз она бабского званья, так пущай бабы и служат ей.
Разговоры велись до глубокого вечера. Вот и заря угасла, пчёлы спать легли, перекрякивались утки в камышах, потянуло из лесочка смолистым запахом. Выпито компанией изрядно. Конюх Гараська, что вчера выпорот на конюшне был, слетал к целовальнику за водкой. Долгополов на это дело три гривенника дал. Гулянка продолжалась. Костёр жарко потрескивал. Гараська плакал, бил себя в грудь, скрежетал зубами:
- Вот токмо пусть, токмо пусть государь придёт али гонец евонный, кишки управителю выпущу... Не трог мужиков!
- А помещика-то, барина-то своего, будешь вешать? - глядя на его буйство, хохотал народ.
- Пошто?! - крикнул Гараська и перестал плакать. - Барин у нас добрецкий, худа от него нет никому... Да и наезжает к нам редко...
- Это всё едино, - шумели мужики. - Худ ли, хорош ли, а вешать неминуемо. От царя-батюшки указ: дави!..
Пьяный солдат совался у костра носом, приплясывал, падал на землю, шумел:
- При государыне Анне Ивановне служил! А вот теперя батюшке Петру Фёдорычу этого... как его... довелось служить... мирскому печальнику. Он до простого люда жалостлив!
- Эка штука - Анна Ивановна твоя, - перебил его дед Пахом. - Я при самом Петре Перьвом службу нёс, да и то молчу, - кряхтел старик, стараясь приподняться с четверенек. - Он, царь-отец, может, своеручно дубинкой меня на смотру вдоль спины огрел... Да и то молчу... Он крут был, покойничек... А белый порох есть. Без полымя палит... Есть белый порох, есть!..
Пьяный Долгополов шёл домой один.
- Ур-ра, царю Петру Фёдорычу!.. Ур-ра!! - не помня себя, вопил он.
Тут на него наехал всадник, нагайка с визгом опоясала его вдоль спины, он сверзился под изгородь в крапиву и потерял сознание. Как сквозь сон чувствовал: волокут его за ноги по земле и накладывают в зашиворот.
2
Ранним утром Долгополов сидел в поповской избушке против офицера и трясся, как в лихорадке. Всё вчерашнее вылетело из головы, в мыслях мелькало: "Фальшивый вексель, фальшивый вексель, купец Серебряков погоню из Москвы послал... Пропал я..." У печки седовласый поп в лаптях трубку курит, на пол поплёвывает, взглянет исподлобья на купца - улыбнётся, взглянет на офицера - нахмурит брови. Попович курицу щиплет, матушка блины печёт. А в церковной ограде восемь под сёдлами коней пасутся, солдаты врастяжку на траве лежат.
Начался допрос с острасткой, то есть с поднесением офицерского кулака к бородёнке Долгополова и с угрозой выбить зубы, на что Долгополов смиренным голосом ответствовал, мол, зубы у него давно выбиты, а что касаемо векселя...
- Какого векселя?.. Отвечай на вопросы, мерзкий дурак! Мне возиться некогда с тобой.
Долгополов тотчас смекнул, что дело тут не в векселе, значит, всё слава богу, из остального всего можно, как ни-то, выкрутиться... Паспорт есть, денежки в штанах. Он сразу взбодрился.
Стал показывать, что он ржевский купец Остафий Трифоныч Долгополов, стал густо врать, что у него во Ржеве две мельницы, фабрика канатная, на три раствора лавка с красными товарами, он при дворе бывал, овёс для царских конюшен доставляет, саму матушку-государыню, ее императорское величество, Екатерину Алексеевну не единожды видывал. А ищет Долгополов распутного сына своего Ваську: он, наглец, с красным товаром в орду поехал, да, надо полагать, и товар и деньги пропил... Ах, как наказан он сыном от господа!
Узнав о богатстве Долгополова и просмотрев подорожную его, офицер тотчас изменил своё отношение к нему:
- Вот что, господин купец... Поелику пред законом её величества все равны, то я вас, в силу долга и присяги, обязан привлечь за ваши крамольные вчерашние кличи... Кому вы кричали "ура"?
- Не помню-с. Зело пьян был, васкородие. В забвении-с... Хоть убейте, ей-ей, ничего не помню-с. Окромя сего, не угодно ли в картишки со мной, васкородие, на золотце?
Офицер был умягчён питательным обедом, крепкой выпивкой и золотой игрой. В игре офицеру дьявольски везло. Долгополов от подозрения был освобождён, офицер перепорол на соседнем селе восемь человек да двух поджигателей повесил, в селе же Мазине, где квартировал купец, наказал розгами двенадцать крестьян и увёз с собой закованного в кандалы солдата-пугачёвца.
По отъезде офицера с карательным отрядом отец Нил перекрестился, взял Долгополова за плечи, сказал:
- Ну, чадо Остафие, возблагодарим господа, еже избавил еси тя...
Оба встали на колени и кланялись в землю с усердием.
На другой день Долгополов заторопился ехать дальше. Кузнец Гаврила в ночь от него сбежал, сказывают - поймал в поле барского коня и махом утёк в Уфу, будто бы в стан самого Емельяна Пугачёва.