Страница 47 из 174
- На, Салават!.. Поешь, Салават!.. Понюхай, Салават!.. - звенели детские голоса, как беззаботный щебет птиц.
Толпа улыбалась, причмокивала языками, хвалила детей: "Якши, якши, якши!.." А какой-то древний старик загнул подол длинной рубахи, поднёс к лицу и, всхлипнув, принялся утирать слёзы.
Благодарно улыбаясь детям, Салават подал знак седобородому всаднику принять дары, кивнул толпе, сдвинул брови, поднял голову и двинулся в путь, за ним вся свита. Толпа закричала: "Прощай, батырь наш, прощай!" Старики махали тюбетейками, женщины плакали.
Ребятишки, сопровождаемые собачонками, долго ещё бежали за всадниками.
Салават то и дело оглядывался на провожавшую его толпу. По дороге и лугам тянулись конные башкирцы, иногда на одной лошадёнке по два, по три, иные ехали одвуконь, ведя запасного в поводу. В беспоясных рубахах, в бешметах из верблюжины, в разноцветных хилянах, похожих на халат, на бритых головах сверх тюбетейки - остроконечный войлочный тельпек, за плечами колчан со стрелами; лук, редко-редко самопал; у многих тесаки, кривые ножи, пики, тяжёлые безмены, вокруг сиденья - спущенные с плеч овчинные тулупы. Кто в лаптях, кто в сафьяновых или суконных сапогах с загнутыми носами. Пеших мало, огромный обоз скрипучих двуколок с поклажей и с народом, две чугунные пушки, но ни пороху, ни ядер. Толпа оживлена, воздух звенит хохотом, слышатся выкрики, взвивается под свирельную дудку песня, то весёлая, то грустная. Молодёжь взад-вперёд носится на скакунах вперегонки: "аля-аля-аля!" Всюду раскатистый смех, визг, посвисты, гиканье, дружеская с перцем перебранка и - снова хохот.
Тысячная толпа растянулась версты на две, было жарко, пыль клубилась от земли до неба, пахло лошадиным потом, свежевырезанным мёдом, кумысом в турсуках, дёгтем. Со всех сторон подъезжали на взмыленных конях группы новых всадников. Поприветствовав Салавата прикладыванием правой ладони ко лбу, к сердцу, переговорив с ним, отъезжали, смешивались с толпой. И снова начинались разговоры без конца, спросы да расспросы, смех да крики.
Вот на трёх верстах две разрушенные русские деревни, всё выжжено, всё сровнено с землёй.
- Эта земля издревле нашего рода, моего деда, моего отца Юлая и моя, - говорил Салават, кивая головой направо-налево. - Большие земли у нас были, а лет двадцать тому отобрало начальство, отдало наши природные угодья купцам Твердышёву да Мясникову. Я весной был здесь с батькой, обе деревни разрушил, мужиков, кои передались мне, отослал к государю в стан. Нынче пришёл черёд Симскому заводу. Всё попалю огнём!
- Э-э, - поддакивали башкирцы.
- О, если б мне достать тех двух купцов-заводчиков, привязал бы их за ноги к лошадиному хвосту, целый день волочил бы их по степи нешибкой рысью, чтоб не сразу сдохли... - и Салават, шумно дыша, заскрежетал зубами.
- Не в этом дело, дружок, - возразил седобородый Илчигул. - Двоих смерти предашь, десять новых на твою землю сядут. А надо права наши кровью утвердить... э!
- Ты верно, Илчигул, сказал. Пусть будет имя твоё свято, - в раздумьи молвил Салават. Вдруг вскинул голову, схватил за руку пониже плеча ехавшего с ним рядом Илчигула, со всех сил встряхнул старика, сам затрясся, закричал на весь народ: - Всю землю огнём пройду!.. Всё пожгу! Всех посеку, в полон изловлю! На срубленных башках врагов моих степные птицы будут вить гнёзда, на щёках их станут размножаться мухи и комары!
Илчигул взглянул в освирепевшее лицо его, изумлённо разинул рот, седая козлиная борода отвисла.
- Успокой своё сердце, Салават, - тихо сказал он. - Башке верь, сердце - тьфу... э!
Салават опять задумался, поник головой, завздыхал шумно. Долго ехали молча. И вдруг в мыслях Салавата мелькнул образ той женщины в богатом наряде, что так ласково улыбалась ему. Какая красавица! И как звать её, кто она, что с ней сейчас? Не сидит ли возле озера с крутыми берегами, не думает ли думу? Не складывает ли "баит" о нём, о храбром Салавате? Эх, если б не такое время, он, прославленный певец степей, сам сложил бы про неё песню!..
Да, она складывала песню и тихим вздрагивающим голосом напевала:
Пою я не от охоты,
От множества дум, от горя...
Как только скрылся от взора Салават, она подобрала шитый бисером безрукавый зюлень-платье и, быстро перебирая стройными ногами в ярко-красных широких шароварах, побежала через ельник, через поляны к озеру. Села на крутой зелёный берег и задумалась.
Наслаждений, удачи нет и тени,
А тоски много в этом безжалостном свете...
вновь швырнула Шаккур над степью и над озером запавшую в её сердце жалобу.
По ту сторону плескучего озера расстилалась степь. Далеко-далеко на горизонте, докуда глаз хватал, в стороне от проезжей дороги клубились бесчисленные дымки летних кочевий-кошей. Туда удалились старики, женщины и дети, и ещё те из башкирцев, которые не желали пристать ни к Салавату с Кинзей*, ни к Каравату с Крюкаем, ни к прочим башкирским старшинам-воителям.
_______________
* Канзафар Усаев.
Молодая Шаккур подносит к пунцовым губам тростниковую свирель и, перебирая тонкими пальцами, начинает высвистывать что-то тоскливое. Свирель стонет над простором, как живая, свирель горько оплакивает несбывшиеся мечты Шаккур и навеки утраченную радость. Прощай, милый муж, убит ты русской пулей, прощай и ты, Салават-батырь, умчавшийся в неминучую погибель, в смерть. От тоскующих звуков свирели зарождаются мрачные мысли, из мыслей растут слова, песни. И вот, положив свирель к ногам и скрестив руки на груди, Шаккур начинает:
Ах, буран, буран, ветер свирепый,
Времена тяжелы, сердце одиноко...
В молодое время беги шибко,
Подобно промчавшемуся по степи оленю.
Дымки клубятся, солнце село. Вот и вечерняя звезда зажглась, даль призакрылась сизо-молочною завесой, на западе погасла желтая, с прозеленью, с алым отблеском заря.
Молодая Шаккур быстро поднялась, с хрустом переломила через колено свирель, забросила её в озеро.
Беги, беги скорей, конь чубарый,
Неси, неси меня к Салавату!
Шаккур всплеснула руками и заплакала. И раздался тут отчаянный голос:
- Шаккур, Ша-а-акку-ур! Эге-ге-ей...
Это старая мать кличет единственную дочь свою: уже лёг на землю поздний вечер, и месяц стал серебрить ковыли степей, а в степях вот-вот схватит Шаккур злой дух - шайтан.