Страница 154 из 174
- Друже мой, друже! Царь ты есть... - И всхлипнул. - Мужайся, свет Емельян. Во прахе пред тобой лежу, поклоняюсь тебе, свет, радетелю сирых, убогих... Так вот и всему народу, пославшему мя, глаголати буду: есть ты, Емельян, воистину царь - вожак всенародный...
Тут Абдул понял, что нельзя мешать беседе, и ползком удалился прочь, а как оглянулся назад, не было уже при царе старика Захарова: исчез в сумраке, как сквозь землю провалился. И чуть погодя - пронзительный свист. То бачка-царь вложил пальцы в рот и оглушительно три раза свистнул.
- Эгей, Абдул, коня!
Опрометью Абдул за конём. Подал царю поводья, помог бачке сесть в седло. Белый конь понёс седока мглистой степью, только гул шёл под звёздами. С гиком, с присвистом скакал Емельян Иваныч и выкрикивал, сам не свой, встречу ветру:
- Будя в чужой харе ходить! Бу-дя-а-а-а... Не хочу больше по свету протухлым покойником... Живой я! Живой! Москву возьму, царь-колокол, царь-пушку... Нате, сукины дети! Пир, фиверки, звоны по всем царствам. Я вождь ваш... А кто не уверует - башку долой. Казню, всех казню! Великие крови пущу...
В эту же самую ночь подле яркого костра расположились на белой кошме атаманы. Они приказали подать себе спелых арбузов, чтобы утолить жажду после жирного ужина. Их было пятеро: Овчинников, Творогов, Чумаков, Перфильев, Федульев.
- ...а как в царицыных манифестах пишут, так оно и есть, - продолжал молодцеватый, видный Творогов, муж красотки Стеши. По борту его нарядного чекменя с галунами тянется толстая золотая цепь к часам, на пальцах три драгоценных перстня. - Макся Горшков - скоблёное рыло - жив ли, нет ли, всё уверял меня по первости: это царь, это царь... А за год-то мы и сами насмотрелись, какой он царь...
- Да и парнишка Трошка пробалтывается Нениле, - ввязался Чумаков, заглатывая сочный кусок арбуза и прикрывая ладонью длинную бороду, чтоб не замочить, - пробалтывается парнишка, что, мол, царь-то ваш никто прочий, как мой батька.
- Хоть, может, он и не царь, а лучше царя дела вершит, - сказал Перфильев, сверкая исподлобья на Чумакова злобными глазами.
- А поди-ка ты, Перфиша, к журавлю на кочку! - крикнул Творогов. - Не он, а мы воюем, тот же Овчинников. В цари-то мы кого хошь могли поставить.
- Кого хошь? Хе! - сказал Перфильев, и усатое шадривое лицо его передёрнулось в ухмылке. - Чего ж вы не кого хошь, а батюшку над собой поставили? Да и не ошиблись. Батюшку народ любит, идёт за ним.
- Кто его ставил, тех нет, - выплёвывая арбузные семечки, проговорил Чумаков.
- Стало, вы на готовенькое пришли? Ну, так и не рыпайтесь, - строго сказал Перфильев.
- Батюшка - царь есть, Пётр Фёдорыч Третий! - вскинув мужественное горбоносое лицо, воскликнул Овчинников. - И вы, казаки, не дурите.
- Полно-ка ты, Андрей Афанасьич, лукавить-то, - укорчиво перебил его Творогов. - Ежели и царь, так подставной.
- А уж это не наше дело, - сказал Овчинников.
- А чьё жа?! - сорвав с головы шапку и ударив ею в ладонь, заорал Федульев.
- Всеобщее - вот чьё! - прикрикнул на него Перфильев. - И казацкое, и мужиковское... И всей России, ежели хочешь знать!
Помолчали. Ожерелье костров меркло: лагерь укладывался спать. Творогов вынул золотые часы, посмотрел время, спросил:
- А всё ж таки, там царь он альбо приблудыш, как же нам, братья казаки, быть-то? Ведь нас царицыны-то войска как рыбу в неводу к берегу подводят... Каюк нам всем!..
Никто не ответил. Все чувствовали себя несчастными, все покашивались на Перфильева, хмуро смотревшего на огоньки костра. Федульев, испитой и длинный, со втянутыми щеками, прищурив узкие татарского склада глаза, сказал срывающимся голосом:
- Связать надо, да по начальству представить... Пока не поздно... Изрядно мы набедокурили. Авось, чрез это милость себе найдем.
- Кого это связать?.. - повернул к нему Перфильев усатую голову.
- Пугачёва, вот кого, - раздражённо ответил Творогов.
- А тебя, Перфиша, упреждаем, - вставил Федульев, - пикнешь, в землю ляжешь, с белым светом распрощаешься.
- Да уж это так, - поддержал его Фёдор Чумаков.
Перфильев ожёг их обоих взглядом, крепко, с азартом обругался, встал и, волоча за рукав азям верблюжьего сукна, быстро пошагал от костра в тьму августовской ночи.
- Стой, Перфильев! - нежданно поймал его за руку Емельян Иваныч. Вертай назад, слышал я разговорчик-та. Пойдём! - И, приблизясь к костру, поприветствовал сидевших: - Здорово, атаманы!
- Будь здрав, батюшка!.. Пётр Фёдорыч... Ваше величество... ответили казаки, поднялись: Овчинников с Твороговым проворно, Федульев с Чумаковым нехотя. В колеблющихся отблесках костра лицо Пугачёва казалось сумрачным, суровым и встревоженным. Он ещё не остыл после дикой скачки по степи, тело млело и томилось, как в жаркой бане, и вся душа была взбаламучена разговором с дивным старцем.
- Ну, атаманы, - помедля, начал Пугачёв. - Ругаться мне с вами не гоже, а я вижу вас насквозь: глаза отводить, да концы хоронить вы мастаки... Ну, да ведь меня не вдруг обморочишь... Я одним глазом сплю, другим стерегу.
- К чему это ты, батюшка? - в бороду буркнул Чумаков.
- А вот к чему. - И Пугачёв подбоченился. - Я восчувствовал в себе мочь и силу объявиться народу своим именем. Надоело мне в прятки-то играть, люд честной обманывать. Зазорно!..
- Дурак, ваше величество... - как топором, рубнул Федульев, сердито прищуривая на Пугачёва татарские глаза.
- Да как ты смеешь?! - вскричал Пугачёв, сжимая кулаки.
- А вот так... Объявишься - скончают тебя, на части разорвут.
- Полоумнай! Не скончают, а в книжицу моё имя впишут. В историю! Слыхал? И вас всех впишут...
- Оно и видать... Впишут, вот в это место, - с издёвкой сказал Творогов, прихлопнув себя по заду.
- Разина Степана вписали жа, - не унимался Пугачёв, - а ведь он себя царём не величал.
- Ха, вписали... Как не так! Разина в церквах каждогодно проклинают. Дьякон так во всю глотку и вопит: "Стеньке - анафема".
- Народ меня вспомянет... В песнях, али как...
- Держи карман шире... Вспомянет! Царей да генералов в книжицу вписывают, а не нас с тобой. А наших могил и не знатко будет. Брось дурить, батюшка! Ты об этом самом забудь и думать, чтоб объявляться!
- Запозднились с этим делом-то, батюшка Пётр Фёдорыч, - сказал Овчинников, покручивая кудреватую бородку. - Поздно, мол... Ежели объявляться, в Оренбурге надо бы. А то народ сочтёт себя обманутым, и вас, батюшка Пётр Фёдорыч, не помилует, да и нас, слуг ваших, разразит всех.