Страница 150 из 174
С рассветом представилась путникам суровая картина опустошения. Казённых селений с государственными крестьянами было в этих местах очень мало, почти все сёла и деревни состояли в помещичьем владении, поэтому здесь порядочно-таки набедокурили восставшие. Жительства по тракту были пусты. В них оставались лишь старики да старухи с малыми ребятами. Всё же остальное население, кто только мог сесть на коня, в телегу или добрым шагом идти пешком, вооружась косами, топорами, рогатинами, дубинками, присоединилось к армии "батюшки-заступника" и правилось вместе с нею.
Было время жатвы. Кругом ширились тучные, изобильные, с наливным колосом, поля и нивы, но жнецов не было видно... Разве-разве где покажется седая голова согнувшегося с серпом деда или промелькнёт среди колосьев согбенная женщина в тёмном повойнике на голове. Работая через силу и видя одно лишь разорение, они льют пот и солёные слёзы. А над их головами безмятежно звучит песня жаворонка, последняя песня пред отлётом в тёплые края. Прощай, прощай, весёлая птичка! И ты покинешь стариков...
По несжатым нивам топтался беспризорный всякий скот - коровы, овцы, свиньи - рыл, уничтожал хлеб, довершая бедствие крестьянина. Печально скиталось множество лошадей, измученных, покрытых кровавыми язвами, в которых гнездилось гниение, копошились черви. Это - изувеченные в битвах кони, брошенные армией Пугачёва или воинскими частями преследователей его. Иные лошади скакали на трёх ногах, поддерживая на весу перебитую в боях четвёртую, иные валились на бок и, судорожно подёргивая ногами, скалили рот, как бы прося у проезжих смерти. Галахов дал гусарам приказ пристрелить страдающих животных.
Вот на обочине дороги вздувшаяся туша засёдланного боевого коня, возле - труп всадника, левая нога вставлена в стремя.
- Это - башка татарская, вишь - гололобая! - закричал Долгополов, указывая пальцем.
А несколько подальше из помятых хлебов торчат три пары ног, обутых в лапти. Всюду смердящий дух по ветерку.
- Погоняй! - приказывает Рунич.
Попадались опрокинутые вверх колёсами телеги, одноколки, переломанная коса валяется, топор, лапоть. В канавке лежит, как боров, чугунная, какая-то кургузая пушка, без лафета. Опять труп - лицом вверх, руки раскинуты - русский бородач.
- Видать, работка господина Михельсона, - сказал Долгополов. Работёнка чистая! Добрую выволочку дал он сволочи этой!
Сухощёкий, тщедушный Рунич спросил, высекая огонь и раскуривая трубку:
- Ну, а что, сам-то Пугачёв храбрый, боевой?
- Хе-хе-хе! - закатился бараньим хохотком Остафий Долгополов. Первостатейный трус...
- Да что вы, Остафий Трифоныч! - усомнился Рунич.
- Да уж поверьте, ваше благородие, - возразил ему Долгополов, и маленькие глаза его ушли под лоб. - Да ведь он, злодей, во все времена пьян. Как мало-мало шум, он либо на дерево и там отсидку делает, либо в нору сигает. Смехи!
- Позвольте, позвольте... А кто же восстание-то ведёт? Ведь боже ж ты мой, сколько возмутители крепостей позабрали... Кто же это, как не Пугачёв?
- Ха, кто! - воскликнул Долгополов. - Атаманы с есаулами, вот кто. Овчинников, Шигаев, ещё этот изменник Падуров. Оный Падуров был даже член Большой комиссии, медаль на нём депутатская, вот какая сволочь... Ну, иным часом и я командовал, грешный человек. Осу - я брал, пригород Осу...
- Вы? - Рунич со строгостью взглянул на своего соседа.
Тот испугался, прикусил язык, верхняя губа его задёргалась, сказал:
- Известно, какой я командир! А, бывало, как крикну: "По коням, молодцы!" Да как вскочат все на коней... Соберу это я казаков в круг: "Нам, молодцы, так и так с верными правительству войсками не сладить. Утекай полным маршем врассыпную, пущай Михельсон мужиков крошит..."
Рунич недоверчиво улыбался, искоса посматривая на Долгополова, затем после молчания:
- Так как же он, пьяница и трус, армию-то в повиновении держит, Пугачёв-то?
- Лютостью, ваше благородие, великой лютостью. Чуть что не по нём - в мешок да с камнем в воду. А был случай, он своего самого верного слугу Лысова - из-за девок спор вышел - приказал связать, раздеть-разуть да все двадцать пальцев самолично у него кинжалом отхватил с рук, с ног. Долгополов вприщур поглядел в хмурое лицо соседа, вздохнул и продолжал: Да таких злодеев от сотворения мира не было... Прямо сатана из преисподней... Ой, ты! Видя от Пугачёва одну лютость, я и подговорил атаманов - предать разбойника в руки правосудия. Он, висельник, и меня оскорблял не раз. Полбороды мне выдрал, ведь у меня борода окладистая была, и лик у меня был не то что степенный, а без хвастовства скажу первостепенный. Куда полбороды, почитай, всю бороду оторвал, каторжник, с мясом выдернул. Уж разрешите, ваше благородие, коль скоро схватим самозванца, я ему первый в морду дам. - И, помолчав немного, вкрадчиво спросил: - Ваше благородие, а деньги, что на поимку выданы в Москве, у кого находятся?
У капитана Галахова.
- Целиком? Альбо часть у вас?
- А вам зачем это знать, Остафий Трифоныч?
- Как зачем, как зачем? - завертел шеей Долгополов и не знал, как половчее выкрутиться. - Мало ли что в дороге... Надо бы разделить, и я бы часть взял на сохранение. А то, оборони бог, несчастье какое, вроде нападения... Всяко бывает, ваше благородие... Господи спаси, господи... и Долгополов стал креститься по-раскольничьи, двуперстием.
- Вы, я вижу, Остафий Трифоныч, старозаветной веры придерживаетесь?
- А как же! Ведь у меня во Ржеве... то бишь... это, как его... у меня в Яицком городке и молеленка в доме имеется. Ведь мы, казаки, почитай, сплошь равноапостольской старой веры...
- Да вы родом-то откуда будете? - насторожился Рунич. - Вот вы... насчёт Ржева...
- Какой там, к свиньям, Ржев? - испугался вовсе Долгополов. - И слыхом об такой местности не слышал, не то что... Путаете вы меня, ваше благородие.
- Гм, гм... - промычал Рунич, скосив глаза на сторону.
Лошадки бежали ходко, ямщик - древний старец, выгорбив сухую спину, лениво помахивал кнутом, причмокивал. Впереди пылила тройка Галахова с четырьмя гусарами. Галахов плотно сидел на пуховой подушке и кожаной сумке с секретными бумагами и казной. Ложась в каком-либо селеньи спать, Галахов неукоснительно клал сумку в головы, у входной двери всю ночь несли караул с обнажёнными саблями рослые гусары.