Страница 137 из 174
Когда выпили по две чарки водки, Пугачёв ласково сказал:
- Пейте, детушки, не чваньтесь, да служите мне и делу нашему верно. (Казаки поклонились.) Какое вы получаете жалованье от государыни?
- Мы от всемилостивейшей нашей государыни жалованьем довольны, ответили донцы.
- Хоть вы и довольны, - наполняя чары, сказал Пугачёв, - да этого и на седло мало, не токмо на лошадь. Вы, детушки, послужите у меня, не то увидите, я прямо озолочу вас... Ведь в Донском войске господа жалованье-то съедают ваше, а вам-то, бедным, уж оглодочки.
Донцы слушали со вниманием, утвердительно кивая головами, а сами всё приглядывались к Пугачёву, всё приглядывались.
Пугачёв держал себя насторожённо, в свою очередь наблюдая за молодыми донцами. Он поднял серебряный кубок с изображением императрицы Анны Иоанновны и сказал:
- Вот эта чара мне в наследство досталась от бабки моей царицы Анны. Ну, выпьем со свиданьицем да и закусим. Берите, молодцы, свинину-то, ешьте! Слышь, Анфиса! - обратился он к прислуживающей у стола женщине: угощают ли казаков-то во дворе?
- Угощают, угощают, батюшка, - ответила она и повела чёрными крутыми бровями в сторону Горбатова. - Ермилка из кухни от Ненилы то и дело пироги таскает им да всякого кусу.
- Угощают, заспокойся, государь, - подтвердила и свита.
Гости и сподвижники Пугачёва любовались на Анфису, в особенности Иван Александрович Творогов: она походила на его жену, красавицу Стешу. Одетая в голубое фасонистое с чёрным бархатом платье, Анфиса сверкала своей русской красотой, молодостью и дородством. Она казанская пленница, черничка старообрядческой часовни, своей вольной волей пожелала идти за "батюшкой" хотя бы до нижегородских керженских лесов, чтоб перебраться в женский скит, где у неё имеется подружка, но "батюшка", не дойдя до керженских лесов, свернул на юг, ну что ж - на всё воля божия - Анфиса без особой грусти так и осталась у него. Она, сирота разорившегося купеческого рода, обихаживает обожаемого "батюшку" и досматривает за ребятами его погибшего дружка, какого-то Емельяна Пугачёва.
- Был я, други мои, в Египте три года, - продолжал Емельян Иваныч, обращаясь к донцам, - и в Царьграде года с два, и у папы римского сидел сколько-то в укрытии, от недругов своих спасаясь, так уж я все чужестранные примеры-то вызнал, там не так, как у нас. А ведь вас, сирых, наши высшие-то власти, вздурясь, объегорили. Полковников вам посадили, да ротмистров, да комендантов. И многих привилегий казацких лишили. Эвот бороды скоблить заставили да волосья на прусский манер стригут. А вот я воссяду на престол, всё вам верну да и с надбавкой. И вы всю волю, всю землю получите, с реками, рыбой, лугами и угодьями, и будете в моём царстве первыми. И взмыслили мы всю Россию устроить по-казацки. Чтобы царь да народ простой империей правил. И чтобы всяк был равен всякому. А господишек я выведу, и всех приспешников выведу! - всё громче и громче звучал голос Пугачёва. - Ни Гришек Орловых, ни Потёмкиных у меня не будет... Только поддержите меня, детушки, не спокиньте на полдороге... Эх, наступит пора-времечко... - Пугачёв поднялся, распрямил грудь, тряхнул плечами, зашагал по обширной палатке. - Наступит пора-времечко... И пройдусь я улицей широкой, да так пройдусь, что в Москве аукнется. - При этом он выразительно взмахнул рукой, остановился и вперил взор в безбородые лица донцов. - Ну, детушки, радостно сей день у меня на сердце... Горбатов, наполни-ка чарочки... Выпьём за вольный Дон, за всех казаков! Воцарюсь, Запорожскую Сечу опять учрежду; Катька повалила её, а я сызнова устрою. - И обратясь к казакам: - Ну, а как, други, казачество-то? Склонно ли оно ко мне пойти и что промеж себя говорят люди?
- А кто его знает, - с застенчивостью и некоторой робостью отвечали гости с Дону: - Мы, конешно, слышали, что наказной атаман Сулин сформировал три полка для подкрепления верховых станиц. И приказано как можно поспешнее следовать им к Царицыну. Только не ведаем, будет ли из этого какой толк...
- Для нашего дела, альбо для казаков толк-то? - по-хитрому поставил Пугачёв вопрос.
Гости смутились. Сотник Мелехов, виляя глазами, ответил:
- Да, конешно, казаки с войны вернулись, им охота трохи-трохи дома побыть, а их вот опять на конь сажают... Ну, конешно, пошумливает бедность-то, ей не по нраву...
- Пошумливает? - спросил Пугачёв, прищурив правый глаз.
- Пошумливает, - подтвердили хорунжие.
Выпили ещё по чарке, и Пугачёв сказал:
- Ну, донцы-молодцы, приходите ко мне за-всяко-просто, утром и вечером, если надобность в том встретится. А завтра - на обед.
Он велел позвать Ненилу и молвил ей:
- Вот что, Ненилушка, ты к обеду состряпай-ка нам, как мой императорский повар француз делывал, этакое что-либо фасонистое, чтобы год во сне снилось... Ась? Трю-трю зовётся...
- Да зна-а-а-ю, - протянула Ненила, прикрывая шалью тугой живот. Редьку, что ли?
- Редьку?! Дура... Этакая ты лошадь дядина... Благородства не понимаешь... - Пугачёв на миг задумался, сглотнул слюну и молвил: - Хм... А знаешь что? Давай редьку! Ты натри поболе редьки с хреном, да густой сметанки положи, ну ещё лучку толчёного...
- Да зна-а-а-ю, - снова протянула Ненила, почёсывая под пазухой. А стоявшая сзади Горбатова Анфиса хихикнула в горсть и отёрла малиновые губы платочком.
- А ты слушай... - прикрикнул на Ненилу Емельян Иваныч. - Ну, крутых яичек ещё подбрось. А самоглавнейшее - как можно боле крошёных селёдочек ввали, кои пожирней. Ну, конечное дело, сверху - квас. Да чтобы квас холодный был, с кислинкой... И Емельян Иваныч подмигнул донцам.
Один из них, курносый и весёлый, спросил:
- А где же повар-то у вас французский, ваше величество?
- Да его, толстобрюхого, чуешь, мои яицкие вздёрнули. Величался всё, я-ста да я-ста. У нас-де во Франции всё хорошо, у вас всё яман. Ну, те смотрели, смотрели, обидно показалось им, крикнули: "Ах ты, мирсит твою", да и петлю на шею.
Казаки опять переглянулись.
Вскоре Пугачёв простился с гостями и пожелал им покойной ночи. Невдалеке от царской палатки гремели донские песни, шли плясы, подвыпившая полсотня донцов веселилась у костра. Девочка Акулечка, любовавшаяся плясунами, сидела на плече у Миши Маленького, как в кресле.