Страница 125 из 174
Застигнутый врасплох отец Иван задвигал бровями, закряхтел, отвисшие под его глазами мешки зашевелились, лоб морщинился, толстые обветренные губы что-то шептали, на лице отразилось отчаянье: не столь давно он твёрдо знал многие нужные тексты священного писания, но пропил память, все перезабыл... Ахти, беда!
- Чего молчишь? Язык в зад втянуло, что ли? - бросил сердито Пугачёв.
Поп Иван судорожно подскочил в седле и с испугом прокричал первое попавшее на память - "ни к селу, ни к городу" - евангельское изречение:
- Еже есть написано: Авраам роди Исаака, Исаак роди Иакова, Иаков роди Иуду и братьев его, Иуда роди...
- Стой, хватит... - Слыхали, пророки голорылые? - закричал на скопцов Пугачёв, ему как раз по душе пришлись слова попа Ивана. - Роди - сказано, вот как... Роди! А вы как заповедь господню исполнять станете? Ась?
Изумлённые грозными словами государя, скопцы выпучили глаза, разинули рты и схватились друг за друга. А мельничиха заохала и скосоротилась.
- Вы что, сукины дети, наро-о-од губить?! - еще громче закричал Пугачёв, потрясая высоко вскинутой нагайкой. - Нам треба, чтоб народ русский плодился да множился, а не на убыль шёл! Чтоб земля наша была людна и угожа. В том есть наша государственная польза. И чтобы этакого глупства у меня больше не было! Слышите, мужики?! Я в гневе на вас на всех! - И, обратившись к адъютанту: - Давилин! Всех четверых разбойников немедля повесить! Пятую - бабу с ними, уговорщицу... Я вам покажу, сукины дети, звериное число!..
- Батюшка! - и все пятеро, вместе с бабой, как подкошенные повалились в прах.
- А достальных голомордых межеумков, кои обмануты, всех перепороть кнутом. Вместях с ихним дураком попом, что не отвращал от пагубы! Я вам, сволочи...
Надсадно, во всю грудь дыша, Пугачёв поехал прочь. Затем, круто повернув коня, позвал:
- Эй, писчик! (Тот, потряхивая бородёнкой и косичкой, подскочил.) Деньги в канцелярии есть?
- Малая толика есть, царь-отец... Тыщёнки с две.
- Медяками али серебром?
- Серёдка на половину, ваше величество.
- Давилин! Примешь от него. А соль имеется в магазее?
- Имеется, царь-отец.
- Детушки! - закричал Пугачёв, снова въезжая в толпу. - Кто из вас самый верный человек есть?
Мужики, не раздумывая, закричали:
- Обабков, Пётр Исаич!.. Староста наш... Самый мирской, без обману. Эй, Пётра, выходи!..
Вышел осанистый крестьянин, в его тёмной бороде густая седина.
- Ставлю тебя, Пётр Обабков, правителем. Служи мне, благо ты народу верен. Рад ли?
Обабков поклонился, хотел что-то сказать, должно быть, в отпор, но язык не пошевелился, только серые глаза испуганно уставились в лицо грозного царя.
- Раздай соль безденежно по два пуда на едока, а как явится старый управитель, прикажи вздёрнуть его, чтобы другой раз не бегал от меня. - И опять к народу: - Детушки! Жалую вам всю государственную землю с лесами, реками, рыбой, угодьями, травами... Расплождайтесь вдосталь и живите во счастии! А скопцам я, великий государь, ни синь пороха не даю. От них, от меринов убогих, роду-племени не будет, доживут свой век и так. И паки повелеваю: из мужиков, кои без изъяна, наберите полсотни конных, вооружите, и пущай догоняют мою армию. А ежели мужики уклоняться учнут, село выжгу, вас всех каре предам! - Он было тронул коня, но вновь остановился: - Эй, девки, да бабы, кои без поврежденья, а мужнишки да женихи коих изувечены, гуртуйте ко мне, да поскореича - недосуг мне... И, обратясь к сбежавшимся на его зов женщинам: - Сколько вас?
- Да без малого сотня, свет наш, надёжа-государь...
- Ты, свет наш, мужнишек-то наших куда ни то на чижолые работы угони: они все траченые, - наперебой застрекотали бабы. Многие из них вытирали платками слёзы.
- Не плачьте, милые... ждите женихов себе! - И Пугачёв, стегнув коня, в сопровождении казачьего отряда ускакал. Догнав армию, он на первом привале рассказал своим о скопческом селеньи и, обратясь к Овчинникову:
- Вот что, Афанасьич... Отбери-ка ты полсотенки людей, кои поздоровше, да скорым поспешанием отправь-ка в село денька на два, на три, пущай они там для ради государственного антиресу, для ради божьей заповеди поусердствуют.
Когда Овчинников предложил Мише Маленькому, первому, поехать в то село, тот улыбнулся в ус, сказал:
- Не в согласьи я... У меня дома баба есть...
- Да ведь для государственного антиресу...
- Не в согласьи! Откачнись! - крикнул уже с сердцем богатырь Миша и, повернувшись к атаману спиной, прочь пошёл.
3
Проживающий в Пензе секунд-майор Герасимов вместе с офицерами-инвалидами направился в провинциальную канцелярию и спросил воеводу Всеволожского, где находится самозванец и какие меры приняты властями для защиты города. Воевода ответил:
- По разорении Казани злодей действительно следует к Пензе. Соберите свою инвалидную команду и приготовьтесь к отпору.
Герасимов собрал всего лишь двенадцать человек, среди коих были безрукие, безногие, и приказал им вооружиться. В городе оказалось больше 200 000 рублей денег. Их начали прятать по подвалам, зарывать в землю. Но всех медных денег схоронить не успели, они впоследствии достались Пугачёву.
Начальство, во главе с воеводой, в ночь бежало. Наступило безначалие. Остался лишь один Герасимов. На базарной площади, в последних числах июля, собралось до двухсот пехотных солдат, живущих в городе.
- Что вы здесь делаете? - осведомился у них проходивший рынком Герасимов.
- А мы судим да рядим, как быть, - отвечали пехотные солдаты. - Все начальники убежали, некому ни делами править, ни город оборонять. Вы, господин секунд-майор, самый большой чин здесь. Просим вас принять команду и город защищать.
Оставшийся в городе бургомистр купец Елизаров собрал всех людей торговых в ратушу и спросил их:
- Надо защищать город или не надо?
Купцы долго молчали, переглянулись, разводили руками. По выражению их лиц, озабоченных и смятенных, видно было: купцы что-то хотят сказать, но не решаются. Тогда заговорил седобородый, почтенный, с двумя медалями, бургомистр Елизаров:
- Вот что, купечество, ежели без обиняков говорить, начистоту, то прямо скажу - противиться нам нечем: ни оружия, ни народа у нас, ни чим-чего... Так уж не лучше ли встретить самозванца честь по чести? Авось, город спасём тогда от пожога, а жителей от смерти лютыя.