Страница 123 из 174
Павел Павлыч с радостью обнял старика и тотчас исполнил все его условия, написал приказ о вольности его сыну, велел сколько надо лесу выдать и вручил триста рублей священнику, сказавшему, что по уходе Пугачёва деньги те священник обязуется передать старику, либо его сыну Алексею.
Зиновий на всякий случай исповедывался и причастился, а когда дозорные донесли, что Пугачёв приближается, он отслужил молебен. Священник, благословляя его, сказал прочувствованное слово о блаженстве тех, кто душу свою полагает за других.
На следующий день, поутру, запылила дорога, раздался праздничный трезвон во все колокола, священник, страха ради, вышел с крестным ходом за село.
Сначала проехали сотни три казаков, за ними - кареты, коляски, берлины, за ними, в окружении свиты и большого конвоя, сам царь-батюшка. Сабля, боевое седельце, конская сбруя горят на солнце, и сам он, как солнце, свет наш, отец родной. Он не слез с коня и ко кресту не приложился, только прогремел собравшимся крестьянам:
- Детушки! Верные мои крестьяне... Уж не обессудьте, не прогневайтесь, гостевать у вас не стану, дюже походом тороплюсь. Всю землю дарую вам безданно, беспошлинно, с лесами, угодьями, полями. Владейте, детушки!
- Волю, пресветлый царь, волю даруй нам, батюшка! - кричали крестьяне, махали шапками, кланялись, отбрасывали горстями свисавшие на глаза волосы: - Волю, волю дай, слобони от помещиков!
- Чьё поле, того и воля, детушки! - снова прокричал Пугачёв. - Будьте вольны отныне и до века!
Он двинулся было вперёд, чтоб, миновав поместье, ехать дальше, но Чумаков сказал ему:
- Не грех было бы, батюшка, с полчасика передохнуть, закусить да выпить.
Тогда Пугачёв завернул со свитой в барский двор, в дом вошёл, прошёлся по горницам. На столе появилось угощение, вино, бражка. Атаманы с Пугачёвым наскоро присели, стали питаться. Пугачёв поторапливал. Макая в мёд пышки, вдруг спросил:
- А где хозяева, где помещик тутошний? Повешен, что ли?
Произошло замешательство. Дворня, прислуживавшая пугачёвцам, замерла на месте.
- Где ваш помещик?! - резко крикнул Пугачёв и хмуро взглянул на дворню.
Из соседней боковушки-горенки выступил на согнутых в коленях ногах трясущийся старый Зиновий, он одет в барский кафтан, длинные чулки, туфли с серебряными пряжками, борода аккуратно подстрижена, на голове господский парик.
- Я помещик Одышкин, твое величество, государь ампиратор. Как есть перед тобой, - низко кланяясь, сказал старик.
- Пошто навстречу ко мне не вышел? Должно, злобишься на меня?
- Занедужился, твоё царское величество, - ещё ниже кланяясь, продрожал голосом старец. - Вздыху не было, сердце зашлось...
- Занедужился? Так я тебя живо вылечу. Ведите во двор...
Дворня, желая спасти своего всеми любимого старика Зиновия, стала упрашивать:
- Помилуй, отец наш... Он помещик добрый. Обиды не видали от него, ни на эстолько...
- Нет во мне веры вам, - проговорил Пугачёв, подымаясь. И все атаманы поднялись. - Своих дворовых баре завсегда подкупают, задабривают. А вот мы крестьянство спросим... Мужик знает, кто на его лает... Айда!
Во дворе много народу: кто угощается, кто грузит подводы господским добром, кто седлает барских коней. Чубастый Ермилка затрубил в медный рожок, полковник Творогов зычно скомандовал:
- Казаки, на конь!
Пугачёву подвели свежего барского коня. На воротах качался в петле ещё не остывший труп мирского согрубителя бурмистра. Пугачёв, занеся ногу в стремя и взглянув на удивленного мужика, приказал:
- Вздёрнуть барина!
Тут было много чужих крестьян, приставших к пугачёвцам из другого уезда. Они схватили человека в барском платье, стали тащить его к виселице. Старик Зиновий, видя свой смертный час, сразу оробел: страх подступил под сердце, кровь заледенела, и он истошно закричал:
- Я не барин, я мужик, Зиновий!.. Ищите барина!..
В это время два парня и подросток волокли по двору упиравшегося Павла Павлыча Одышкина. Он в домотканине, в рваной сермяге - дыра на дыре - в лаптишках, жирное лицо запачкано сажей, обезумевшие большие глаза выпучены.
- Я не барин, я мужик!.. - вырываясь, вопил он пискливым голосом. Эвот, эвот барин-то, кровопивец-то наш!.. Вешайте его!..
- Врёт он! - вопил и Зиновий, тыча в Одышкина пальцем. - Он природный наш барин, только мужиком вырядился. Он меня обманул... Я - мужик Зиновий!.. А он - барин!.. Кого хошь, спроси...
Дальние, пришедшие за "батюшкой" крестьяне улыбались, чесали в затылках - вот так оказия... Морщины над переносицей "батюшки" множились, нарастали в грозную складку.
Из толпы было выступил местный крестьянин, намереваясь восстановить правду-истину. Но шум с перебранкой между Зиновием и барином крепли.
- Я природный мужик! - не переставая, кричал помещик.
- Ты барин!.. Вешайте его!
- Врешь, паскуда, ты барин-то! В петлю его! В петлю!
В сто глоток оглушительно заорали и местные крестьяне - ничего не разберёшь. Пугачёв взмахнул рукой, сердито крикнул:
- Геть! Неколи мне тут с вами... Обоих вздёрнуть! - он тронул коня и, хмурый, поехал со двора долой.
Трое оставшихся казаков быстро исполнили царское повеленье. Когда вешали барина, осатаневший жирный мопс мёртвой хваткой впился в ногу казака. Мопс был заколот пикой.
2
Несколько в стороне от Волги лежало обширное село, раскинувшееся на крутых зелёных берегах речушки.
На свёртке с большака в селение встретила Пугачёва повалившаяся на колени перед ним толпа крестьян. Среди них - рыжебородый священник с крестом. Емельян Иваныч поздоровался с людьми, велел подняться. К нему робко подошёл пожилой человек с бородёнкой и косичкой, он в служилом кафтане с серебряным галуном по вороту и рукавам. Низко кланяясь и приветствуя Пугачёва, он задышливым от страха голосом проговорил:
- Оное село экономическое, сиречь живут в нём государственные, вашего величества, крестьяне. Управляющий сбежал, убоясь вашего пришествия, а я евоный писарь и правлю должность повытчика. - Он закатил глаза, облизнул сухие губы и добавил: - Осмелюсь доложить: почитай, половина наших жителей охвачена скопческой ересью, коя имеет отсель распространение и на окольные местожительства. Об этом всякий размыслящий человек зело скорбит. Даже царствующая императрица Екатерина Алексеевна о сём указ в публикацию изволили издать.