Страница 117 из 174
Восьмого августа, в четыре часа утра, он был уже в Петербурге, возле дворца князя Орлова*, что на берегу Невы, против Петропавловской крепости.
_______________
* Ныне Мраморный дворец.
Он попытался нахрапом пройти во внутрь дворца, но часовой остановил его. Однако Долгополов прикрикнул на солдата, как имущий власть:
- Живо веди во дворец, буди камердинера! Я по неотложному государственному делу.
Видя пред собой человека в годах степенных и одетого в казацкую, хотя и потёртую, тёмно-зелёного сукна, форму, молодой солдат крикнул будочника с алебардой и велел ему провести казака в княжеские покои. Там все ещё спали. Долгополов поднял шум, из своей комнатки вышел бравый, высокого роста камердинер в халате с барского плеча и спросил казака:
- Что тебе, служивый, надобно?
- Нагни голову, тогда я тебе скажу на ухо, что мне надо, - проговорил Долгополов. И когда удивлённый камердинер нагнулся, Долгополов строго зашептал ему: - А вот что, миленький. Разговор с тобой мне вести недосуг, а ты сей ж минут буди князя. Да вели-ка закладывать карету в Царское, к самой императрице.
Повелительный тон и соответствующие жесты казака сделали своё дело: камердинер поспешно переоделся в кафтан и, пройдя вместе с Долгополовым к опочивальне князя, постучал в дверь.
- Кто? - послышался из спальни громкий голос.
- Я, ваша светлость, Гусаков.
- Войди! Чего ты ни свет, ни заря?..
Вместе с камердинером юркнул в дверь и Долгополов. Камердинер отдёрнул на высоком окне драпри. Князь лежал в кровати, руки за голову, по грудь прикрытый лёгким одеялом. Долгополову показалось, что он стоит в благолепной церкви - столь много кругом позолоты, лепных порхающих херувимов, шёлковых золотистых, как парча, тканей.
- Что ты за человек? - сурово спросил князь Долгополова.
Низко поклонившись князю и касаясь пальцами пола, Долгополов ответил:
- Я, ваша светлость, родом яицкий казак Остафий Трифонов. Вот вам письмо от моих товарищей, извольте, ваша светлость, вставать с постельки. Государственное дельце до вас, самое горяченькое, что изволите усмотреть из сего цыдула. Куй железо, пока горячо, как говорится, ваша светлость, без остановки сыпал Долгополов словами, как горохом.
Орлов, не распрямляя хмурых бровей, быстро спустил с кровати богатырские ноги на ковёр, потребовал трубку, закурив, стал внимательно читать. Долгополов, затаившись и крепко зажав в руке казачью мерлушковую шапку-трухменку, неотрывно следил за ним. Протекали самые опасные для прохиндея минуты: или всё обернётся как не надо лучше, или его схватят и навсегда замуруют в крепостном каземате. Верхняя губа его неудержимо трепетала, глаза то и дело закатывались под лоб. Вдруг он возликовал, заметив, что лицо князя прояснилось, что на его губах заиграла самодовольная улыбка. Орлов бросил письмо на круглый, изукрашенный перламутром столик, взволнованно сказал:
- Сия овчинка, сдаётся мне, стоит выделки... Одеваться и - тотчас карету!
Вбежал негритёнок в красном жупане, принялся одевать князя, а Долгополов с камердинером удалились.
3
Тройка орловских рысаков летела по гладкой дороге быстро. Долгополов был удостоен сидеть в карете рядом с князем.
- На сей случай ты не казак, а мой гость, - простодушно говорил Орлов. - Только не могу в толк взять: ведь есаул Перфильев, помнится, ещё зимой был откомандирован братом моим схватить Пугачёва. По какой же это причине столь великое с его стороны промедление?
- Ах, ваша светлость! - воскликнул Долгополов, закатывая под лоб узенькие глазки. - Раз Перфильев Пугачёву в руки попал, нешто злодей отпустит его от себя живым? Ведь и я-то убегом здесь, скрадом. Пугачёву сказали, что я в сраженьи под Осой убит. Конешно, Перфильев прикинулся злодею преданным и начал по малости казаков щупать. На поверку вышло, что многие казаки Емельку-то за истинного государя принимали. Вот только ныне господь посетил их просветлением ума...
А вот и Царское Село, в нём Долгополов по своим коммерческим делам много раз бывал.
Погода пасмурная. Семь часов утра. Парадные и жилые апартаменты помещались во втором, верхнем этаже дворца. Екатерина занималась в кабинете. Возле дверей стояли на карауле два гренадера с ружьями и какой-то господин в кафтане с золотыми галунами. Князь, оставив Долгополова за дверями, прошёл к императрице. Екатерина с растерянной улыбкой и некоторым удивлением поднялась ему навстречу. Орлов поцеловал её руку, перехватил и поцеловал левую, затем снова правую, затем, задерживая её руки в широких своих ладонях и вздохнув, сказал:
- Давно не видал тебя... Вот и морщинки появились. Счастлива ли ты?
- А что есть счастье? - вопросом уклончиво ответила Екатерина, вскинув в лицо бывшего любимца свои загрустившие глаза и тотчас опустив их. - С чем пожаловал такую рань? Что за экстра? Уж не в Гатчину ли свою на охоту едешь да по пути завернул?
- На охоту, матушка... Да ещё на какую охоту-то. Зверь крупный! На-ка прочти, - и Орлов протянул Екатерине письмо ржевского мошенника.
Внимательно прочитав письмо, Екатерина сразу оживилась, в её глазах блеснули огоньки. Взволнованная, она понюхала из хрустального флакончика какого-то снадобья, села в кресло, оправила стального цвета широкую робу, сказала Орлову:
- Где делегат? Пожалуй, покличь его, Григорий Григорьич.
Долгополов вошёл в царские покои без всякого смущения, как в свою собственную спальню. Приблизившись к императрице, он бросил к её ногам шапку, опустился на колени, крестообразно сложил руки на груди и уставился на царицу, как на икону в церкви.
- Встань, казак, - сказала Екатерина и милостиво протянула ему для лобзанья руку.
- Ваше величество! - восклицает Долгополов, прикладываясь горячими губами к женской ручке. - Светозарная повелительница великой империи Российской, идеже и солнце не захождает... Припадаем челом к священным стопам твоим все триста двадцать четыре яицких казака, что уловил в свои богомерзкие сети враг человечества Емельян Пугачёв, а ему же убо плеть плеть, а ему же убо страх - страх, а ему же убо смерть - смерть...
Тёртый калач Остафий Долгополов, в бытность свою человеком состоятельным, научился "точить лясы" со всяким: с архиереем и конокрадом, с князем и строкой приказной, с купцом и вельможей, ему даже разок удалось перемолвиться с самим Петром Фёдоровичем, когда тот был ещё наследником престола, а купец доставлял овёс для его конюшни. Вот только с государыней разговаривает он впервые. Ну, да ничего... С матушкой-то не столь опасно говорить, как с мясником злодеем Хряповым, треклятым самозванцем.