Страница 28 из 46
Казаки, уничтожая снедь и пития, слушали государя со вниманием.
Невоздержанный полковник Дмитрий Лысов перехватил хмельного. Сначала икота напала на него, затем сон стал одолевать - он упёр плешивую с козлиной бородкой головку в столешницу и громко захрапел. Пугачёв, прервав рассказ и насупив брови, уставился на него. Еще с первой их встречи на степном умёте* не лежала у Пугачёва душа к нему.
_______________
* У м ё т - постоялый двор.
- Поднять полковника! - приказал Пугачёв. - Пускай прямо сидит пред государем. А не может - уведите его.
Лысова выволокли вон и уложили в сенцах.
Трапеза тянулась допоздна. Все были пьяны, кроме Пугачёва и хозяина. Все вышли пошатываясь.
Слышно было, как по улицам, с песней, с балалайкой, с бубнами, гуляли илецкие казаки.
Дом казнённого атамана Портнова был расхищен дочиста. Казаки принесли Творогову триста серебряных рублевиков, жалованный ковш, два бешмета, кафтан, канаватную лисью шубу и кушак.
- Примай шурум-бурум для государя!
Государь почивал после обильного обеда. Во сне стонал, скорготал зубами и вдруг вскочил: ему пригрезилось, будто генерал Пётр Иваныч Панин, крикнув: "Взять Бендеры!", пребольно опоясал его нагайкой. Свесив ноги, Пугачёв сидел на пуховиках за пологом, весь от пота мокрый, хлопал в темноте глазами, не мог сообразить, где он? Неужто в Турции? Но ни Бендер, ни Панина! Мёртвая тишина.
- Эй! - крикнул он. Тьма молчала. - Эй! Где я?
- Здесь, ваше величество! - Из соседней комнаты вышел со свечой хозяин. - Проснулися? Уж очинно мало почивать изволили - часу не прошло...
- Да неужто? - изумился и вместе с тем обрадовался Пугачёв. - А я, брат, взопрел, Иван Александрыч. Дюже мягко у тебя тут да и гораздо угревно под пологом-то. Спасибо тебе. Да ты, часом, не грамотен ли? спросил Пугачёв, причёсывая гребнем взлохмаченную голову.
- Мало-мало грамотен, ваше величество, - и серые, с хитринкой и лукавством глаза Творогова выжидательно воззрились на государя.
- Добро, добро, Иван Александрыч! Грамотеи мне шибко нужны. Послужи, брат, мне. Награждение примешь.
Пугачёв встал и прошёлся по горнице, устланной узорными дорожками. Тут Творогов подал государю присланные казаками вещи. Пугачёв принялся рассматривать их.
- Это называется военная добыча, трохвеи, - оживлённо говорил он, примеривая шубу. Он деньги рассовал по карманам - карманы огрузли, шубу повесил на колок и сказал: - А знаешь, Иван Александрыч, можно ли сюда поболе девок нагнать приглядистых, чтоб песни поиграли, потешили бы сердце моё царское.
- Ой, батюшка ваше величество! Да разом, разом всё сполню! Плясунов не надо ли, казачишек?
- Ни-ни!.. - погрозил батюшка пальцем. - Только мы с тобой - ты да я. Ну я-то плясать не стану, мне не подобает с простым людом. Ну, а ты-то попляши, ты молодой. Кой тебе год-то?
- Тридцать два минуло, батюшка.
- Добро, добро! Ты вот что, ты никого не пускай, и Давилина не пускай... А караул возле твоего дома держат?
- Держат, батюшка... И две пушки выкачены. - Хозяин быстро вышел, сказав: - Сейчас холодненького вам пришлю.
Пугачёв распахнул окно. Прохладный воздух ворвался в горенку, и пламя свечей заколыхалось. В небе уже стояли звёзды, с площади доносились шумные крики, песни. Вот мимо окон поспешно прошагал хозяин, за ним пробежала его дочь-подросток. А к Пугачёву вошла красивая, полногрудая Стеша, поставила на круглый столик баклагу с питьём, проговорила нараспев:
- Пожалуйте, батюшка, прохладиться!
- Благодарствую, - ответил Пугачёв, внезапно обнял Стешу и с силой поцеловал её в сочные губы, сказав: - Знай государя императора!
Та охнула, отстранилась, на мгновение закрыла лицо руками, затем руки упали, мускулы лица дрогнули, и не понять было Пугачёву - улыбается Стеша или плачет.
- Свет мой! - страстно выдохнула Стеша.
3
Огоньки, огоньки, много огоньков! И девок много! В большой горнице, где был обед, из угла в угол протянуты под потолком крест-накрест две бечёвки, к ним привязаны три дюжины свечей, да четыре свечи горели на столе в высоких подсвечниках из соли. Свечи толстые, самодельные, горели ярко, не чадили.
Государь восседал на широком мягком стуле посреди дверного проёма в спальню, как врезанная в раму картина. По обе стороны его горели на круглых столиках две свечи, нарочно зажжённые Стешей, чтоб лучше был виден лик царя.
Стены оклеены розоватыми, в цветах, шпалерами, потолок выбелен, на низких окнах - кисея и гераньки. На стене у входной двери в порядке развешаны ружья, сабли, прочие военные доспехи. Вдоль стены - прикрытые коврами сундуки с добром.
Осматривая горницу при свете свечей и наткнувшись взором на окованные жестью сундуки, Пугачёв вспомнил купеческий сундук, добытый им со дна Волги, вспомнил весь свой путь с Ванькой Семибратовым на Каму* и вспомнил молодую красотку Катерину. "Вот бы посмотрела теперь на меня, на государя императора", - с невольной тревогой подумал он, дивясь своей судьбе, вознёсшей его из безвестного бродяги в степень государя. Вспомнив о далёкой Катерине, о соловьиной ночи на реке, он тотчас же перевёл свой взор на Стешу, сидевшую в пяти шагах от него. Глаза их встретились. Стеша облизнула губы и потупилась. "Хороша хозяйка, приглядиста!" - вновь подумал он и, заслышав шаги вошедшего в горницу плечистого хозяина с медной сулеей в руке, отвёл глаза от запылавшего лица смиренной Стеши.
_______________
* В село Котловку, в 1767 году.
- Вот, ваше величество, сладкий медок, год в земле зарытый был. Для ради вас выкопал. Выкушайте чарочку. Только дюже крепок он, много пить поостерегитесь, батюшка! - Хозяин, наклонившись, кричал эти слова в самое ухо государю, обычным же голосом говорить было бесполезно: тридцать девушек, сидевших вдоль стен на лавках и на сундуках, с такой силой и с таким самозабвенным азартом горланили песни, что звенело в ушах и вздрагивали стёкла.
Пугачёв жмурил довольные глаза то на голосистых девок, то на колыхавшиеся задорные огоньки свечей. Он выпил мёду, крякнул, утёр усы, сказал:
- Ну и добёр мёд твой, Иван Александрыч! Слышь-ка, мне подобает девкам деньги швырять, а у меня рубли. Не можешь ли разбить их на серебряную мелочь, пятаки да гривенники?