Страница 16 из 46
_______________
* В 1775 году, после подавления восстания, переименован в
Уральск, а река Яик - в реку Урал.
Было 19 сентября 1773 года. Семь часов утра. Косые лучи осеннего солнца пронизывали кисейные занавески на окнах, ложились по крашеному полу золотистыми квадратами. В одном из таких квадратов сидел четырёхлетний голоногий мальчик в одной исподней рубашонке*. Толстощёкий, пышненький, он лепил из хлебного мякиша солдатиков и лошадок. Возле него стояло на полу блюдце со сметаной. Мальчик попыхтит, попыхтит, да и лизнёт сметанки.
_______________
* Будущий знаменитый баснописец И. А. Крылов.
- Барабан... чу, барабан, батенька! - прокартавил он и, бросив мякиш, посмотрел на отца снизу вверх.
- Да, брат Ваня, барабан, - сказал отец и заторопился. - Давай, давай, мать!
Это Андрей Прохорыч Крылов, капитан. Он плотный, короткошеий, в тёмной рубахе с расстёгнутым воротом и босиком. Волосы белокурые, длинные; он заплетает их в косичку с бантом, как положено артикулом.
- Чёрт бы их драл-то! Пожрать не дадут! - брюзжал он, отодвигая от себя сковородку с недоеденной жареной рыбой.
Из-за перегородки, где топилась русская печь, стремительно вышла смуглая, раскрасневшаяся у печки капитанша и поставила перед мужем кучу горячих пряженчиков на оловянной тарелке, а следом за ней девочка-калмычка несла в глиняной кружке чай, вскипячённый в чугунке.
- Полно-ка, не торопись! Не на пожар, успеешь, - сказала капитанша мужу и велела девчонке принести из спальни шпагу, мундир и сапоги капитана.
Вслед за девчонкой бросился и Ваня. Он притащил отцу шляпу, широкую шёлковую опояску и офицерский знак.
Андрей Прохорыч смачно жевал сдобные пряженчики, посматривая через окно на улицу. По пыльной дороге шагал, как цапля, долговязый сержант, за ним, застёгивая на ходу мундир, поспешал кривой старшина. В церкви наискосок благовестили к ранней обедне.
- Батенька, не ходи на улку, - сказал Ваня. Он стоял у стола, положив подбородок на столешницу, нос и щёки у него в сметане. Захлёбываясь и стараясь подобрать слова, мальчик лепетал: - Там, батенька, Пугач... У-у, какой... Страшный, престрашный!
- Ты чего это разболтался?.. Какой такой Пугач?
- Царь это.
- Ах ты дурак этакий, ососок!.. Вот погоди, я-те дам царя... Мать, умой его да подай-ка сюда плётку...
Ваня взглянул на хмурое лицо отца, сорвался с места и прытко удрал через сенцы в спальню. Он плётки не боялся, его всегда стращают, а не бьют. Он пуще всего не любил умываться, особливо с мылом... Ой, ты! Глаза больно щиплет. Нет, уж лучше под кровать залезть, там и притаиться: поищут-поищут да и плюнут. Нет уж, пусть сами умываются, а я еще маленький!
Вошёл денщик, старый хромой солдат с косичкой, под мышкой щётка, в руках начищенные, в заплатах, сапоги.
- Ну, что слышно, Семёныч? - спросил денщика Крылов.
- Идёт, ваше благородие... В окрестностях показался, - натягивая на барина сапоги, зашамкал Семёныч. - Ещё утресь, до зорьки бекетчики наши на сопке солому жгли, знак давали, - стало, идёт злодей, идёт нечистая сила...
- Ха! А мы-то ищем по степу целый месяц. Слых есть, а где он, неумытая образина, поди знай... Из казачишек клещами не вытянешь. А вот оказывается, что он и сам идёт. Да полно, не врут ли?
- Пошто врут! Истинная правда, ваше благородие. Вчерась трое калмычишек на базар прискакали, бучу подняли: "Айда царю встречу, бачка-осударь войной прёт!"
- Пускай прёт, не шибко-то испугаемся: ворота на запор да и к пушкам... А ты, старый болтун, помалкивай, - рассеянно сказал Крылов и, наскоро перекрестившись, вышел на улицу.
Проводив барина, Семёныч потоптался, спросил хозяйку:
- А как же с базаром-то? Идти ли, нет ли?
Капитанша подхватила с лавки корзину.
- Иди, иди. Мяса купишь, осетринки. Да штоф красного уксуса не забудь, - и дала ему на покупку двадцать копеек медью. - Смотри, поскорей приходи... Чегой-то боязно...
- Да не страшись, матушка... У нас сила, а у него чего? Только бы поближе подманить окаянного. Враз схватим!
Денщик ушёл, и капитанша опустилась в камышовое кресло и, страдальчески сложив брови, устремила растерянный взор в передний угол, где полочка с дешёвыми, покрытыми фольгой иконами, с чёрствой просвиркой и пучком вербы от "страстей господних". Сердце женщины замирало.
- Матушка-богородица, отведи грозу, спаси, помилуй воина Андрея да младенца Ивана, - шептала она.
- Ну, кого же тебе, старшина, в помощь дать? - обращаясь к кривому Окутину, говорил комендант Яицкой крепости, полковник Симонов. - Ну, скажем... Крылова, капитана... Да вот он и сам лёгок на помине... Поздненько, поздненько, барин. У нас горячка, а ты...
- Винюсь, господин полковник. Не чаял столь ранней тревоги, вытянулся посреди канцелярии Крылов.
- Ладно, садись.
Широкоплечий, коренастый Крылов неуклюже уселся рядом с молодым сержантом за длинный, накрытый красным сукном стол. Возле подтянутого, узкоплечего и сухого Симонова устроился толстый, лохматый, брыластый, с опухшими от пьянства глазами войсковой старшина - полковник Мартемьян Бородин. Он дышал тяжело и подрёмывал: вчера всю ночь прогулял у кума на крестинах. По другую руку Симонова сидел хмурый секунд-майор Наумов. Остальные офицеры и младшие старшины - кто за столом, кто возле стен, на обитых сукном лавках.
С простенка меж окон глядела на всех улыбчивая Екатерина в золочёной раме.
- Стало, ты, господин Окутин, набрав конных казаков с сотню али больше, выйдешь в поле вместе с отрядом секунд-майора Наумова, в коем отряде быть двум либо трём некомплектным ротам пехоты, - отчётливо говорил Симонов. - Приказываю изыскать способ злодея схватить, толпу разогнать. А как настроение казаков?
- Сумнительное, господин полковник.
- Старайся в отряд набирать казаков, к службе нерадивых, образом мыслей вольных. У меня особой надежды на них нет. Ежели и передадутся злодею, жалеть не буду, без них воздух чище станет. А старшинской стороны казаков покамест не тревожь, они нам пригодятся; ещё неизвестно, как обернётся дело-то. С богом, Окутин!.. Не зевай, гляди в оба! - закончил Симонов и, посмотрев в одноглазое лицо Окутина, смутился.
Обиженный словами Симонова - "гляди в оба", Окутин наморщил лоб и сел.