Страница 16 из 22
- Чего же он желает?
- Он мне так сказал: "Я задержусь, чтобы приветствовать княгиню мазовецкую, а они, говорит, пусть подъедут, пусть спешатся, пусть снимут шлемы и, стоя с обнаженными головами, пусть попросят прощения, тогда я и дам им ответ".
Тут Повала бросил быстрый взгляд на Збышка и прибавил:
- Тяжело это шляхтичам... я понимаю, но должен предостеречь тебя, что если ты этого не сделаешь, кто знает, что ждет тебя: быть может, меч палача.
Лица у Мацька и Збышка стали каменные. Снова воцарилось молчание.
- Ну, так как же? - спросил Повала.
Со спокойствием и с такой суровостью, точно за одну минуту он стал старше на двадцать лет, Збышко ответил:
- Что ж! Все мы под богом ходим.
- То есть как?
- Да так, что, будь я о двух головах и руби мне палач обе головы, все равно честь у меня одна, и не годится мне позорить ее.
При этих словах Повала посуровел и, обратившись к Мацьку, спросил и у него:
- А вы что скажете?
- Я скажу, - мрачно ответил Мацько, - что с малых лет воспитывал хлопца... На нем наш род стоит, потому что я уже стар, но он не может этого сделать, пусть даже ему суждено погибнуть.
При этом суровое лицо Мацька дрогнуло, и сердце его наполнилось внезапно такой любовью к племяннику, что он обнял его своими закованными в броню руками и воскликнул:
- Збышко! Збышко!
Молодой рыцарь даже удивился и, сжав в объятиях дядю, сказал:
- А я и не знал, что вы так меня любите!..
- Я вижу, вы настоящие рыцари, - сказал растроганный Повала, - и раз хлопец поклялся мне честью, что явится на суд, я не стану надевать на него цепи: таким людям, как вы, можно верить. Вы не отчаивайтесь. Немец в Тынце денек погуляет, так, что я увижу короля раньше и доложу обо всем этом деле так, чтобы он не очень разгневался. Счастье, что я успел переломить копье, великое счастье!
Но Збышко возразил ему:
- Уж коли не миновать мне платиться головой, то хоть было бы утешение, что я кости поломал крестоносцу.
- Свою честь ты умеешь защищать, а того не можешь понять, что навлек бы позор на весь наш народ! - нетерпеливо возразил Повала.
- Понимать-то я понимаю, - ответил Збышко, - потому-то мне и жаль...
Тогда Повала обратился к Мацьку:
- Знаете, пан рыцарь, коли удастся вашему хлопцу как-нибудь отвертеться от суда, придется вам колпачок ему на голову надеть, как ловчему соколу. Иначе не умереть ему собственной смертью.
- Ему бы и удалось отвертеться, кабы вы, пан рыцарь, пожелали скрыть все от короля.
- А что же мне с немцем делать? Ведь рот-то ему не заткнешь!
- Верно! Верно!..
Ведя такой разговор, они повернули назад к свите княгини. Слуги Повалы, которые раньше ехали с людьми Лихтенштейна, следовали теперь за ними. Издали было видно, как среди мазурских шапок покачиваются на ветру павлиньи перья крестоносца и сверкает на солнце его шлем.
- Удивительный народ эти крестоносцы, - как будто в раздумье сказал рыцарь из Тачева. - Когда крестоносцу круто приходится, он жалостлив, как францисканец, смирен, как ягненок, и сладок, как мед, - лучше его на свете не сыщешь. Но стоит ему только увидеть, что сила на его стороне, никто не станет так пыжиться, как он, и ни у кого ты не встретишь меньше жалости. Видно, господь не сердце дал им, а камень. Насмотрелся я всякого люда и не раз видел, как щадит слабого настоящий рыцарь, говоря себе: "Не прибудет мне чести от того, что я побью лежачего". А крестоносец тут-то и свирепеет. Держи его за шиворот и не пускай, иначе горе тебе! Вот и этот посол хочет, чтобы вы и прощенья у него попросили, и сраму натерпелись. И я рад, что не бывать этому.
- Не бывать! - воскликнул Збышко.
- Смотрите, как бы он не заметил, что вы удручены, а то обрадуется.
Тут они подъехали к княжеской свите и присоединились к ней. Посол крестоносцев, увидев их, сразу принял надменный и презрительный вид, но они будто и не замечали его. Збышко поехал рядом с Данусей и весело заговорил с нею о том, что с холма уже ясно виден Краков, а Мацько стал рассказывать одному из песенников о необычайной силе пана из Тачева, который, как сухой стебель, переломил в руке Збышка копье.
- Зачем же он его переломил? - спросил песенник.
- Да хлопец напал на крестоносца, но только так, смеха ради.
Песеннику, который был шляхтичем, человеком бывалым, такая шутка показалась не очень благопристойной, но, видя, что Мацько говорит о ней с легкостью, он тоже не придал ей особого значения. Меж тем немцу такое поведение пришлось не по нутру. Он поглядел раз-другой на Збышка, затем перевел взгляд на Мацька и понял наконец, что они и не подумают спешиться и умышленно не обращают на него внимания. Тогда глаза его сверкнули стальным блеском, и он тут же стал прощаться...
Когда он тронул коня, рыцарь из Тачева не удержался и сказал ему на прощанье:
- Поезжайте смело, храбрый рыцарь. Край наш спокойный, и никто на вас не нападет, разве какой-нибудь шутник-мальчишка...
- Хоть и удивительные у вас обычаи, но я не защиты искал у вас, а хотел побыть в вашем обществе, - отрезал Лихтенштейн. - Впрочем, надеюсь, что мы еще встретимся и при здешнем дворе, и в другом месте...
В последних словах прозвучала как будто скрытая угроза, поэтому Повала сурово бросил:
- Даст бог...
Тут он поклонился, отвернулся и, пожав плечами, сказал вполголоса, но так, чтобы услышали те, кто стоял поближе к нему:
- Мозгляк! Поддел бы тебя копьем да поднял на воздух, чтоб ты ногами поболтал у меня, покуда я "Отче наш" трижды прочту!
И он заговорил с княгиней, с которой был хорошо знаком. Анна Данута спросила, что он здесь делает, он доложил ей, что, по повелению короля, ездит по дорогам, чтобы поддержать порядок в округе, где в связи с наплывом гостей, съезжающихся отовсюду в Краков, легко может произойти какая-нибудь стычка. В доказательство этого Повала рассказал о случае, свидетелем которого он оказался. Подумав, однако, что попросить княгиню заступиться за Збышка можно попозже, когда в этом будет нужда, и не желая портить общее веселье, он в своем рассказе не придал происшествию большого значения. Княгиня даже посмеялась над Збышком, которому так не терпелось добыть павлиньи чубы, другие же, узнав о том, что пан из Тачева одной рукой переломил копье, дивились его силе.