Страница 42 из 76
– Хорошо, что понимаешь, – сказал человек за столом директора. – Меня Ахмет зовут. Я здесь главный. У вас называют “полевой командир”. Как колхозник, да?
Один землю пашет, а пять человек командуют: сюда паши, туда паши, борозда мелкий, глубокий, ничего не поймешь. Все полевой командиры, а? Ты кушать любишь?
– Не понимаю, – сказала Марина, которая действительно не совсем поняла, в чем заключался смысл этой тирады.
– Что – не понимаю? – удивился Ахмет. – Что такое, а? Здесь понимаю, здесь не понимаю… Кушать понимаешь? Шашлык понимаешь? Хот-дог понимаешь? Картошка, хлеб – это понимаешь?
– Это понимаю, – ответила Марина и, не удержавшись, добавила:
– Только не видела давно.
Ахмет ухмыльнулся, вдруг сделавшись действительно похожим на хитроватого бригадира полеводческой бригады.
– Э, – сказал он, – а кто ты такой, чтобы шашлык кушать? Шашлык заработать надо. Кто не работает, тот не ест – такое понимаешь? Вот, – он постучал твердым и темным, как сучок, пальцем по корпусу видеокамеры, – с этой штукой управишься? Я твой документ видел. Ты журналист.
– Я газетчик, – сказала Марина, – а не телеоператор.
– Значит, ты не очень голодный газетчик, – заметил Ахмет. – Когда будешь совсем голодный, будешь оператор, и доярка будешь, и пилот, и тракторист. Пистолет покажу – птичкой станешь, запоешь, как соловей. Я тебя по-русски спрашиваю: умеешь с большой камерой работать? Надо одно дело снять, но так, чтобы хорошо получилось. У нас один человек снимал, ничего не вышло: все прыгает, ничего не разобрать.
– А что снимать? – спросила Марина. Она почувствовала себя почти довольной: это как-никак была возможность выйти из подвала на свежий воздух, немного развеяться, заняться чем-то знакомым.
– Одно мероприятие, – туманно ответил Ахмет. – Понимаешь, – после короткого раздумья продолжал он, – мы сегодня взяли в плен пятерых русских. Их было шесть, но одного случайно застрелили по дороге. Того самого, который нес камеру. Если бы не это, снимал бы он. Он ведь за этим сюда и пришел. Но он умер, а снимать надо. Он снял, как они сюда шли, а ты снимешь, чем это закончится. Получится настоящее кино. Поедешь домой, подарю тебе копию.
– А чем это закончится? – спросила Марина. Губы слушались ее плохо. Она смотрела на камеру и видела то, чего не заметила раньше: цветную наклейку на корпусе с изображением единицы и буквами “ОРТ” и какое-то смазанное коричневое пятно, похожее на след шоколадного соуса, немного повыше этой наклейки. Некоторое время Марина тупо разглядывала это пятно, пытаясь сообразить, откуда здесь мог взяться шоколад, а потом как-то вдруг поняла, что это такое, и ее замутило.
– Чем закончится? – переспросил Ахмет. – Э, что спрашиваешь, сама все знаешь. По глазам вижу, что знаешь. Ты зачем сюда приехала? Сама говорила, правду смотреть. Вот завтра утром и посмотришь. Сама посмотришь и на пленку снимешь, чтобы другие могли посмотреть.
Вернувшись в подвал, Марина попыталась думать, но этот процесс сегодня шел как-то туго: мысли вертелись по замкнутому кругу как белка в колесе, и все они были о предстоящей казни. В том, что на утро запланирована казнь или даже что-нибудь похуже, Марина почти не сомневалась. Может быть, казни будет предшествовать допрос, хотя Марине казалось, что отсутствие Беслана при их с Ахметом разговоре говорило само за себя: вурдалак в черных очках занимался выполнением своих прямых обязанностей, выбивая из пленных федералов информацию.
Сейчас, когда утро наконец наступило, она еще раз попыталась обдумать ситуацию. Ей казалось, что в задуманном Ахметом представлении может крыться возможность побега, но как реализовать этот призрачный шанс, она не знала. Все сценарии, которые она пыталась разыгрывать в воображении, кончались одинаково: пулей в спину и немного позже, когда она будет корчиться в холодной мартовской грязи, как выброшенная на берег рыба, милосердным контрольным выстрелом в голову. В окончательном виде ситуация выглядела просто: она, Марина Шнайдер, перестала быть хозяйкой собственной судьбы и ничего не могла изменить. Человек, заплативший за нее унизительно маленькую сумму в две тысячи долларов, мог заставить ее делать все, что взбредет ему в голову: снимать на видеопленку расстрел, исполнять оперные арии или ублажать вернувшихся с ночной вылазки боевиков. Она же при этом могла либо безропотно подчиняться, либо умереть, и Марина с ужасом поняла, что способна принять подобное положение вещей как данность. Организм перестроился на аварийный режим работы без участия мозга: тело хотело жить, и ему было наплевать на такие абстракции, как законность, нормы морали и права человека. Марина была вынуждена признать, что из нее так и не получилось хорошего охотника за сенсациями; более того, из нее не вышло даже того, что она сама привыкла называть настоящим человеком. Ее гордость, независимость и бесстрашие продержались до первого настоящего испытания, а потом просто развеялись как дым.
– Хватит, – вслух сказала она себе. – Подбери сопли, истеричка, и постарайся выжить.
Только когда звук ее голоса замер под низким бетонным потолком, она поняла, что говорила по-русски, хотя давно привыкла считать этот язык чужим.
Полчаса спустя все тот же угрюмый бородач принес ей завтрак – слегка тронутую плесенью горбушку черного хлеба и кружку отдающей ржавчиной воды. Марина молча приняла этот щедрый дар, с большим трудом удержавшись от того, чтобы сказать “спасибо”, и, как только дверь за ее тюремщиком закрылась, с жадностью набросилась на еду.
Около десяти утра за ней пришли.
На низком бетонном крыльце школы бледный, как лежалый покойник, Беслан вручил ей видеокамеру. Индикаторный глазок видеокамеры тепло подмигивал, сигнализируя, что аккумулятор заряжен и камера готова к работе. Утро выдалось хмурым, но достаточно тихим – ни дождя, ни ветра не было. В воздухе пахло печным дымом и приближающейся весной. На грязном школьном дворе собралось человек двадцать. Некоторые были одеты в камуфляж, другие выглядели как обыкновенные крестьяне, но все держали в руках оружие и тихо переговаривались в ожидании зрелища.
Пленные уже были здесь. Короткая шеренга одетых в рваные маскировочные комбинезоны людей стояла у кирпичной стены небольшого сарая на краю того, что когда-то было задумано как географическая площадка. Укрепленный на покосившемся металлическом шесте ржавый флюгер замер в мертвой неподвижности. Посмотрев поверх шиферной крыши сарая, Марина увидела круто уходивший вверх склон горы, грязно-рыжий от прошлогодней травы, серый, каменный и страшный. При виде окруживших поселок нагромождений бездушного дикого камня вчерашние мысли о побеге показались Марине смешными и жалкими почти до неприличия. Это были пустые мечты, похожие на те, которыми тешит себя покрытый прыщами сопляк, мастурбируя перед экраном телевизора.
– Снимай, – сказал Беслан, и она, спохватившись, вскинула тяжелую профессиональную камеру на плечо.
Это внезапно принесло ей облегчение. Глядя на происходящее через глазок камеры, можно было отстраниться от событий, перестать чувствовать себя их участником. Зажатая рамкой видоискателя страшная реальность превратилась в бесплотный призрак, в очередной увиденный по телевизору “жареный” репортаж, довольно острый, но не имеющий никакого непосредственного отношения к Марине Шнайдер. Прижимаясь лицом к резиновому наглазнику и безотчетно напрягая мышцы ног и спины, чтобы компенсировать тяжесть камеры, Марина вдруг поняла, почему телевизионные операторы с таким бесстрашием лезут в самое пекло и зачастую гибнут, продолжая снимать. Камера давала ощущение защищенности, как будто смотришь на происходящее издалека и можешь остановить ход событий простым нажатием кнопки. Щелк! – и изображение погасло, а пуля, которая летела прямо тебе в голову, осталась внутри потемневшего, мертвого экрана, отделенная от тебя слоем толстого стекла.
Прижимаясь щекой и ухом к нагревшемуся корпусу камеры, Марина слышала внутри тихое жужжание и шелест, с которым ползла с ролика на ролик магнитная лента. Ее вдруг охватило ледяное спокойствие. Она была профессионалом и делала репортаж. Ахмет – мерзавец, но в одном он был прав: она ехала сюда именно за этим. Она даже прихватила на всякий случай маленькую любительскую видеокамеру – интересно, у кого она сейчас?