Страница 41 из 76
Глянцевые фотографии рассыпались по столу веером. Глеб взял верхнюю, повертел ее в руках, пытаясь сообразить, где у нее верх, а где низ, разобрался, всмотрелся и с трудом удержался от крепкого словца. “Добрые дела наказуемы”, – подумал он, кладя фотографию на стол и выпрямляясь.
Бородатый чеченский контрразведчик в упор смотрел на него слепыми черными линзами и радостно улыбался, демонстрируя испорченные зубы.
На столе перед ним лежала художественно выполненная фотография, на которой одетый в штатское Глеб Сиверов нокаутировал чемоданного воришку в проходе вагона-ресторана. В левом нижнем углу фотографии виднелась автоматически проставленная хитрым японским фотоаппаратом дата, безмолвно, но весьма красноречиво уличавшая Глеба во лжи.
Глава 10
Марина Шнайдер сбросила ноги с дощатого топчана, на котором спала, и села, обхватив себя обеими руками. Она ощущала себя окоченевшей и одновременно липкой. Такой же, помнится, стала после двухнедельного хранения в морозильном отделении холодильника купленная ей для кошки мелкая рыба, которая каким-то непостижимым образом ухитрилась протухнуть среди сугробов инея. Некоторое время Марина просто сидела, слегка покачиваясь на месте, вспоминая ту рыбу и мечтая о горячем душе, а потом встала и принялась ходить взад и вперед по тесному подвальному помещению, в котором ее держали.
Окон здесь не было, но это не особенно огорчало Марину, поскольку, помимо окон, здесь не было также и отопления, и сырая кирпичная нора обогревалась только теплом ее дыхания. Кроме того, она чувствовала, что насмотрелась на горы и вооруженных бородатых людей на три жизни вперед. “Выберусь отсюда – неделю просижу в ванне”, – подумала она, но мысль была какой-то сухой, лишенной какого бы то ни было правдоподобия, бесцветной и безжизненной. Правда заключалась в том, что Марина не верила в благополучный исход своего последнего приключения. Конечно, мама с радостью отдаст все, что у них есть, и даже залезет в долги ради того, чтобы ее дочь вернулась домой целой и невредимой, но Марина плохо представляла себе, каким образом выкуп может найти адресата. Вряд ли посольство Соединенных Штатов станет проявлять особенное рвение в этом деле. Скорее всего отправленные мамой деньги просто пропадут по дороге, как пропадает на бескрайних просторах России все без исключения, имеющее хоть какую-то ценность. У Марины была надежда на то, что ее освободят федеральные войска, но слабая, совсем призрачная.
Она вспомнила первые дни плена в подвале какого-то полуразрушенного заводика. Завод был разрушен не артиллерийским огнем и не бомбардировками с воздуха, он просто мало-помалу разваливался, как разваливается любое наспех построенное здание, когда его покидают люди. Теперь в этих руинах располагался лагерь боевиков. Марина не успела толком разглядеть место своего заточения, но у нее сложилось впечатление, что лагерь совсем невелик и боевиков здесь мало. Вряд ли это подразделение принимало активное участие в боях. Это скорее напоминало какой-то учебный лагерь или резервную базу, а может быть, и ремонтные мастерские. По ночам откуда-то доносилось урчание и уханье непонятых механизмов, во дворе рычали двигателями автомобили, а днем жизнь в руинах завода замирала, словно здесь уже несколько лет не ступала нога человека.
Потом Марину снова погрузили в багажник “Жигулей” и отвезли в это место. По дороге она едва не умерла от тесноты и тряски, и все только ради того, чтобы присутствовать при сделке купли-продажи в качестве предмета этой самой сделки. Насколько поняла Марина, ее продали за две тысячи долларов. Из репортажей российского телевидения ей было известно, что в здешних краях человек может быть продан за пару-тройку баранов, так что ей было чем гордиться. Впрочем, она отлично понимала, что две тысячи долларов были уплачены даже не за нее лично, а за ее американский паспорт.
Именно здесь она познакомилась с человеком по имени Беслан. После этого знакомства ей подумалось, что, не расстанься она с мыслью сделать репортаж из Чечни еще раньше, она непременно отказалась бы от этой идеи теперь. Беслан наводил на нее безотчетный ужас, словно, проснувшись в своей постели, она обнаружила на подушке огромного мохнатого паука или таракана размером с большой палец руки.
Беслан был похож на злоупотребляющего табаком и наркотиками школьника старших классов, для смеха нарядившегося в полевую военную форму, налепившего на подбородок фальшивую бороду веником и нацепившего на нос темные очки для придания себе окончательного сходства с каким-нибудь латиноамериканским диктатором. Лицо у него было мучнисто-бледное, изрытое какими-то оспинами, более всего похожими на следы угревой сыпи, плечи узкие, как у отстающего в физическом развитии подростка, а руки маленькие, с кривоватыми тонкими пальцами и обгрызенными, не слишком чистыми ногтями. На широком кожаном поясе он носил тяжелую поцарапанную кобуру с пистолетом, а из-под ворота камуфляжной куртки выглядывал зеленый шелковый шейный платок. Пахло от Беслана всегда одинаково: табаком, дезодорантом и давно не мытым телом. Впрочем, Марина подозревала, что от нее самой пахнет точно так же, за вычетом разве что табака и дезодоранта.
Беслан задавал вопросы. Он не производил впечатления любопытного человека, но вопросов у него было множество, притом порой самых неожиданных. Он задавал их, сохраняя непроницаемое выражение лица, обманчиво безразличным тоном, и только спустя два или три дня Марина сообразила, что этот бледный вампир проверяет и перепроверяет ее историю, пробуя ее на прочность со всех сторон. Он плел паутину, пытаясь запутать пленницу и поймать ее на лжи, но, поскольку Марина не имела ни малейшего отношения ни к американским, ни к российским спецслужбам, она не считала нужным что-то скрывать. Единственное, о чем она умышленно солгала, были размеры ее личного банковского счета, но как раз это, похоже, интересовало Беслана меньше всего. В конце концов он оставил ее в покое, и в течение двух дней единственным человеком, которого видела Марина, был угрюмый бородач, приносивший в подвал то, что здесь именовали едой.
В конце вчерашнего дня за ней пришли. Все тот же угрюмый бородач, на сей раз вооруженный не тарелкой, а автоматом с подствольным гранатометом, вывел Марину из подвала и, игнорируя ее встревоженные вопросы, проводил на второй этаж. Только теперь Марина разобралась, что провела все эти дни в подвале школьного здания. Ее провели по длинному замусоренному коридору и довольно бесцеремонно втолкнули в дверь с надписью “Приемная”. Увидев эту надпись, Марина с трудом сдержала нервное хихиканье: в свое время ей довелось учиться и в российской, и в американской школах, но ни здесь, ни там ее ни разу не приводили под конвоем в кабинет директора. Кто бы мог подумать, что ей придется наверстать упущенное при таких странных обстоятельствах! Она живо представила себе некоего серьезного мужчину в очках, сидящего в директорском кресле и говорящего что-нибудь наподобие: “Ваше поведение возмутительно, Шнайдер. Педагогический совет школы единогласно проголосовал за то, чтобы расстрелять вас перед строем учащихся. Завтра, как только взойдет солнце”.
Сидевший за столом директора школы человек не носил очков. На нем была линялая камуфляжная куртка, поверх которой он нацепил дешевую турецкую кожанку, а на голове сидела похожая на перевернутый цветочный горшок папаха из настоящего каракуля. На столе перед ним лежала большая профессиональная видеокамера фирмы “Панасоник”. Когда Марину ввели в кабинет, человек в папахе с глубокомысленным видом ковырялся мизинцем в ухе.
– А, – сказал он, – наша гостья. Садись, красавица. По-русски понимаешь?
– Понимаю, – ответила Марина.
На языке у нее вертелся добрый десяток дерзостей и колкостей, но она решила приберечь их для более подходящего случая – например, когда в руках у нее будет заряженный пистолет, а ее собеседник будет крепко привязан к чему-нибудь надежному, наподобие телеграфного столба. Поймав себя на такой осторожности, она подумала, что умнеет и набирается житейской мудрости буквально на глазах. За минувшие полторы недели ее уверенность в том, что мир устроен разумно и справедливо, а на первый же ее крик о помощи немедленно примчится некто сильный, благородный и облеченный властью, развеялась как дым. То, что она была женщиной и гражданкой великой страны, которая диктовала всему миру свои правила игры, не помешало бы сидевшему перед ней полуграмотному горцу разрядить в нее обойму пистолета или просто ударить ее по лицу.., или избить ногами, например.