Страница 26 из 46
Самообман, прикрытый желанием «соединить идеализм нашей молодости» с неким «еще не сложившимся мировоззрением, которое лучшие люди «на новых берегах» ищут так же и более страстно, чем мы искали на старых». (Хотя «многое подрывается жестокостью и захватывается грязными руками».) Нет, не для «бесцветных глаз» чужих написаны эти письма – исповедь, над которой должны размышлять историки. Посмотрим продолжение, его нельзя обойти молчанием. «Я готова признать свою «ересь», «паганизм». Но если есть «несовпадение» – это ли причина расходиться? «Не следует ли принять его с той полною терпимостью, не только внешней, но и внутренней, и с уважением, какого заслуживает всякая честная мысль, чтобы, уходя от разногласий, базировать связь на том, где есть гармония… Нужна только большая внутренняя терпимость, большая свобода и доверие друг к другу, вера в чужую честность и искренность. Вот, мне кажется, тут у нас чего-то не хватает…».
Надо понять эти мысли. Представить, что терпимость к «фязи и жестокости», которые захлестнули «новые берега», Добиаш-Рождественская пыталась осознать в историческом отсчете времени. Профессиональный историк с годами обретает понимание «длинных рядов», далекой перспективы. Летом 1936 начинается гражданская война в Испании, на стороне мятежников выступает Италия, потом Германия; СССР заявляет о военной помощи испанской республике. В новогоднем поздравлении на наступающий 1937 год О.А. неприятно удивила своих коллег, напомнила о вопросе, который известный средневековый проповедник предлагал включить в исповедь: «В январские каледы не взбираешься ли ты, по языческому обычаю, на кровлю, опоясанный мечом, чтобы видеть и узнать, что предстоит тебе в будущем году?» «Я чувствую себя «опоясанной мечом» – написала Добиаш-Рождественская. «Я чувствую близящуюся войну… Я желаю, чтобы эта война, которая будет ужасной, была бы возможно короткой. Чтобы мы ее пережили. Чтобы мы в ней победили». Может быть, тогда исчезнут не «только распри народов», но и «всяческие мотивы вражды. подозрительности в среде одного народа, наступит согласие и мир…».
В 1938 году О.А. приступает к работе над очерками истории духовной культуры Западной Европы в эпоху раннего средневековья. (Предполагалось издание советской «Всемирной истории».) О.А. пишете трудом, изнуренная болезнью, не обращая внимания на глупости, которые преследовали ее в последние годы: чиновники требовали заменить «священников» на «попов», а средневековую диалектику на «софистику» – ведь диалектика «оружие марксизма».
Августин Аврелий, бенедиктинское движение, папа Григорий Великий, ирландские странники и каролингское возрождение, клюнииские монастыри и романское зодчество… Несмотря на сжатое, иногда конспективное изложение, сквозь сухой строгий стиль «просвечиваются» находки прошлых лет, блестящие характеристики старых лекций. Вот Григорий Турский, средневековый историк, церковный писатель: «Это чистый, только скорее пониженной квалификации римлянин». Экспромтом он легко вспоминает имена римских императоров, цитирует Вергилия, но путает винительный и творительный падежи классической латыни.
«Человек с душой страстной и пылкой, с воображением возбужденным, «Геродот варварства», как ею любили обозначать, он всячески испытал воздействие среды. Не безнаказанно прожил он в обществе, где не было ни одного крупного и деятельного человека, не имевшего убийства или предательства на совести, не бывшего или развратником, или насильником. Жизнь, сотканная из зверств и преступлений, не могла не притупить душевную чуткость «святого епископа». Друзей и покровителей церкви… Григорий всячески готов возвышать и восхвалять. Еретиков он называет «свиньями» и «собаками». Однако, изображая свою же полемику с одним из них, он чертит во всей красе их смиренной кротости проявления этой «собаки» и свои собственные во всей грубости оскорбительных и тяжеловесных аргументов. Итак, замечает историк, не следует доверять суждениям Григория, но можно и нужно верить его рассказу».
Очерки остались в рукописи: бдительные редакторы и «научная общественность» нашли иной рассказ о «Геродотах варварства» – унылый и безвредный…
Закрыты книги, сложены архивные листы. Осталось нечто важное, недосказанное… Значение достигнутого, смысл «научного дела», Добиаш-Рождественская определила в очерке жизни Ланглуа. сверяя опыт учителя с мыслями своего поколения: долг честного ученого-историка – строгая и критическая обработка фактов, обязанность – «прочность сделанного», уверенность – «гарантия непреходящего». В основе – свобода мысли. «Надо быть широким, смелым и прогрессивным в своей мысли» и «с величайшей жадностью ловить все широкое и далекое…».
Владимир Иваницкий
Изнанка духа как костюм
Искусства бывают живые и полумертвые. Одни лидируют, другие на наших глазах отходят на второй план, как случилось сегодня с поэзией. Кино, напротив, вступило в золотой век. Что касается рекламы и клипа, придет день – и те объявят себя изящными искусствами.
Мода – из живых. Критерий «живости/мертвости» – громадные деньги. В моде таковые крутятся. Она самодостаточна. Для настоящего модника мода заменяет все: и любовь, и новости, и чувство прекрасного.
В противовес общепринятому мнению мода в том виде, какой мы ее знаем, – вовсе не искусство одеваться. Этим милым, но безобидным ремеслом она уже успела побывать. Нынешняя мода – искусство манипулирования обществом и портрет коллективного бессознательного.
Механизм моды парадоксален, как замкнутый круг. Только кажется, что элита, а за нею толпы наденут любое, что разработают для них дома высокой моды. Законодатели стиля не скрывают, что их мастерство базируется «всего лишь» на умении угадать, куда склоняется его величество Массовый Вкус, напоминающий откровенное безвкусие. Что нам нравится и почему, мы не знаем. Причины моды не поддаются объяснению. В модельера, марку, стиль верят, как верили в богов – не требуя доказательств, прощая подделки. Большая Мода имеет отношение к душе. Если верно, что тело всего лишь одежда души, то поверхностный слой – одежда и аксессуары – вновь оказывается одухотворенным.
Современная одежда – вроде победы духовного над материальным. Материал стал подчиненным. В старину ценилась добротность. Сегодня благодаря достижениям технологии любое сопротивление материала преодолено и не в нем дело. Крой торжествует над тканью, марка с именем – над цветом, идея – над исполнением.
Одежда стала нашим вторым «я». Нередко затмевающим, а то и заменяющим первое. «По одежке встречают, по уму провожают» – пословица родилась давно, в деревенской цивилизации, где всегда была возможность лучше узнать новоприбывшего. В мегаполисе не так. По одежке встретили – и тут же проводили (в наличии манера никогда не оборачиваться). Запечатлелся ваш образ за несколько микросекунд на чьей-то сетчатке – и это все. Тут одежда, хочешь не хочешь, заменяет богатый внутренний мир. То бишь может стать опознавательным знаком его наличия.
Стильный современник одевается не для других, а для себя. Одежда (помимо косвенного свидетельства о толщине кошелька) служит показателем самоуважения. Присмотритесь к вашим знакомым и их манере носить одежду. Какая гамма – от самолюбования до пренебрежительного отношения к себе – откроется внимательному взору.
Имеются и корпоративные миры, где необходимо выглядеть определенным образом. Религиозные конфессии, военные и полицейские части, правоохранительные органы, закрытые учебные заведения, больницы и тюрьмы. (В отношении двух последних наметилась вынужденная «демократизация», правда, не коснувшаяся персонала.) Осталось упомянуть таможню, фирменные магазины, лакеев, официантов и придворных. Не забыть бы еще пожарников, спорт и транспорт. Однако тут мы уже вторгаемся в область рабочей одежды, то ли переросшей мундир, то ли не доросшей до него.